Квинт скупо одарил Кезона второй за всю беседу улыбкой, потом вдруг нахмурился и умолк. Возник момент неловкости, когда оба собеседника сообразили, что подумали об одном и том же – предки Кезона по прямой линии происходят от усыновленного члена семьи, и в жилах этой ветви рода древняя кровь Фабиев не течет.
Ни Квинт, ни Кезон никоим образом не могли знать, что правда гораздо более сложна. На самом деле притязания Фабиев на происхождение от Геркулеса не имели ни малейших оснований, тогда как в жилах Кезона действительно текла кровь таинственного гостя, впоследствии сочтенного Геркулесом, ибо Кезон происходил от Потициев, о чем не ведал ни он сам, ни его собеседник.
Неловкое молчание недопустимо затянулось. Кезона бросило в жар. Они вплотную приблизились к теме, которая вызывала у него беспокойство с того самого дня, когда он, еще ребенком, впервые узнал, что его дед был не урожденным Фабием, а усыновленным найденышем. Эту историю рассказывали с гордостью, ибо она иллюстрировала благочестие великого Дорсона, который воспитал найденного на развалинах Рима новорожденного сироту как своего сына. Кроме того, как объяснили Кезону, его дед был особенным человеком. Разве не сами боги пожелали, чтобы найденыша сделали Фабием? Но боги лишь открыли перед ним путь, в дальнейшем же важно было то, кем он сделает себя сам. Истинного римлянина – так говорил отец Кезона – отличает не родословная, а способность заставить мир склониться перед его волей.
Несмотря на эти заявления и заверения, тот факт, что его истинное происхождение неизвестно, порой заставлял Кезона задумываться и доставлял ему некоторое беспокойство. Казалось неизбежным, что этот вопрос должен был всплыть именно в этот день. И он возник, хотя и не был высказан.
Кезон настолько разволновался, что резко сменил тему.
– Ты говорил ранее о своей блестящей карьере, достойный Квинт, но обошел вниманием эпизод, который всегда интересовал меня.
– Да? – насупился Квинт. – И какой?
– По-моему, этот эпизод произошел незадолго до моего рождения, когда ты только начинал свою политическую карьеру. Он имел отношение к знаменитому случаю отравления или, вернее, ко многим случаям отравления.
Квинт хмуро кивнул:
– Ты имеешь в виду расследование, которое имело место в тот год, когда я служил куриальным эдилом. Настоящая эпидемия отравлений!
– Если тебе не хочется говорить об этом…
– Я совсем не против того, чтобы обсудить этот эпизод. Как и в случае с позором в Каудинской развилке, нет никакого смысла скрывать его, сколь бы бедственным он ни был. Как ты сам заметил, карьера моя в то время лишь начиналась. Я был еще очень молод и изрядно робел оттого, что меня избрали куриальным эдилом, то есть доверили должность, автоматически делавшую меня сенатором. На меня была возложена ответственность за поддержание законности и порядка в городе.
– Похоже, это замечательная работа.
– Думаешь? По большей части она состоит из утомительных административных обязанностей: разыскивать граждан, которые нанесли ущерб общественной собственности, расследовать обвинения против ростовщиков в завышении процентов и прочая рутина в том же роде. Сплошная скука, особенно для человека, привыкшего воевать. Однако мне на этой должности пришлось столкнуться с явлением необычным и пугающим. В тот год на город обрушилось небывалое бедствие, нечто вроде эпидемии таинственной смертельной болезни. Природа недуга была неведома. Жертвами его становились только мужчины, ни одна женщина так и не заболела. Симптомы необъяснимо варьировали. Некоторые, заболев, умирали почти сразу. У других после долгих страданий наступало временное облегчение, но потом хворь возвращалась, обострялась, и они испускали дух. Еще более странным был тот факт, что жертвами болезни в непропорционально большом количестве становились мужчины благородного происхождения. Обычно моровые поветрия поражают в большей степени людей бедных, низкорожденных, а отнюдь не наоборот. Необычный характер этого бедствия привел к тому, что опасность осознали не сразу. Лишь через несколько месяцев жрецы и магистраты подняли тревогу. Более всего это бедствие походило на проявление гнева богов, но чем Рим и особенно его лучшие люди могли их обидеть?
