– Объяснения, которые они давали, были так же разнообразны, как яды, которые пускались в ход. Тут и алчность, и месть, и ненависть, и ревность. Совершив преступление однажды, многие из женщин, по-видимому, не могли устоять перед тем, чтобы совершить его снова. Как будто их охватило безумие, заразная болезнь в виде потребности убивать. Какая причина лежала в основе этого безумия – никто не мог определить. Единственным надежным средством исцеления была смерть. Я положил конец эпидемии отравлений, и с тех пор она больше не возвращалась.
– Какая захватывающая история!
– Ты и правда так думаешь?
– Абсолютно! Мне бы хотелось узнать побольше. Кто были эти женщины? Как их звали? Кого они убили, почему, когда и…
Изумленный и слегка польщенный энтузиазмом юноши, Квинт издал звук, подозрительно походивший на смешок.
– Что ж, молодой человек, если уж на то пошло, я сохранил все записи, относящиеся к тому расследованию, прежде всего для своей защиты. Кто бы, когда бы ни попытался обвинить меня в предвзятости или небрежении, я всегда смогу доказать обратное точными ссылками на показания и улики. У меня записаны все детали: имена, даты, даже рецепты разнообразных ядов. Многие из женщин умели читать и писать, а некоторые вели скрупулезные записи, касающиеся состава ядов и их воздействия.
– Ты позволишь мне посмотреть эти записи, достойный Квинт?
– Конечно. Знаешь, никто до сих пор не просил меня об этом. И все же это расследование теперь часть нашей семейной истории и часть истории Рима.
– Ее не стоит забывать, – сказал Кезон.
Квинт кивнул.
– Хорошо. Эти материалы должны быть где-то в моем архиве. Когда у меня будет время, я найду их и дам тебе посмотреть.
Позднее, в тот же вечер, Кезон готовился лечь спать у себя в комнате в доме своего отца. При мерцающем свете единственной лампы он без посторонней помощи снял тогу (выбраться из нее оказалось гораздо легче, чем облачиться), аккуратно сложил ее на стуле, снял нижнюю тунику и набедренную повязку, после чего остался обнаженным, если не считать утреннего отцовского подарка – висевшего на цепочке на шее фасинума. Среди прочих подарков, которые Кезон получил в тот день, было небольшое круглое зеркало в металлической раме с чеканными изображениями подвигов Геркулеса, которое раб уже повесил на стену. Подаривший его человек, товарищ отца Кезона, явно полагал, что зеркало будет подходящим подарком для мужающего молодого Фабия, поскольку Фабии считали себя потомками Геркулеса. В действительности же вид собственного лица в окружении изображений полубога лишь напомнил Кезону, что на самом деле он Фабий не по крови, а по усыновлению.
Кезон стоял обнаженным перед зеркалом, глядя на свое отражение.
– Сегодня ты стал мужчиной, Кезон Фабий Дорсон, – прошептал он. – Но кто ты? От кого ты произошел? Твой дед был найденышем, брошенным среди руин, но кем брошенным – богом или галлом? Неужели ты будешь жить и умрешь, так и не узнав тайны своего происхождения? Или есть оракул, который может ответить на этот вопрос?
Он коснулся амулета на груди. Золото поймало мерцающий свет лампы, и отражение амулета в зеркале сверкнуло, на миг ослепив Кезона.
На следующее утро Кезон снова облачился в тогу, чтобы нанести официальный визит человеку, которого никогда не встречал.
Аппий Клавдий – седьмой, носящий это имя в роду, происходившем от Атта Клауса, – заморгал в неверии, когда его секретарь сообщил о первом посетителе в тот день.
– Молодой Фабий? – переспросил он. – Ты уверен, что точно расслышал имя?
Раб кивнул. Клавдий поджал губы и погладил бородку, которая все еще оставалась скорее черной, чем серебристой.
– Хорошо, приведи его. Я встречусь с ним здесь, в саду. Не пускай никаких других посетителей, пока мы не закончим.
Сад Аппия Клавдия с плещущим фонтаном, окружавшим скульптурную композицию трех муз, и террасами, усаженными цветущими кустами роз, был еще более роскошным, чем сад Квинта Фабия. Он произвел на Кезона должное впечатление, хотя и не вызвал удивления. Если кто-то в Риме и пользовался таким же уважением и влиянием, как Квинт Фабий, так это давний соперник Квинта Аппий Клавдий.
– Прими мои поздравления, молодой человек, – промолвил Клавдий, встав, чтобы приветствовать его. – Тога тебе очень идет.
На самом деле Кезон оделся в то утро без помощи раба и не вполне справился со сложной задачей верного распределения складок, а потому с радостью принял предложение сесть. В сидячем положении огрехи в расположении складок были не так заметны.
– Благодарю тебя за то, что принял меня, цензор, – промолвил Кезон, титулуя хозяина дома по его престижной должности, в определенном отношении превосходившей даже консульскую.
