– Обычно я не разрешаю выносить документы. Некоторые из них содержат щепетильную информацию, многие просто незаменимы. Но… почему бы и нет? Я прошу только, чтобы ты был очень осторожен с ними и вернул в положенный срок. Надеюсь, они дадут тебе представление о задачах и обязанностях, которые неразрывно связаны с любой магистратской должностью. Служение обществу требует от человека многого, но приносит удовлетворение и вознаграждается почетом. Ты должен подумать о своем будущем, Кезон: не стоит ограничивать свои амбиции той работой, которую ты делаешь для цензора.
– Это очень любезно с твоей стороны, достойный Квинт. Я почитаю их сегодня же вечером.
В ту ночь Кезон так и не добрался до документов Квинта: допоздна, в мерцающем свете свисавшей с потолка лампы в виде головы гидры, он засиделся за работой и, лишь вконец вымотавшись, рухнул в постель.
Однако то ли потому, что перетрудился и забил голову цифирью, то ли потому, что неодобрение старшего родича подействовало на него сильнее, чем он думал, сон его оказался беспокойным.
Во сне Кезон снова очутился в передней дома Квинта, один, если не считать бюстов предков в нишах. Но на сей раз эти бюсты вытаращились на него, моргая, насупили брови, а потом заговорили едкими, злобными голосами:
– Он не из наших.
– Кто он?
– Откуда он взялся?
– Кто знает, что за кровь течет в его жилах?
– Может быть, он отпрыск галла?
– Гнусный мерзавец, плод изнасилования!
– Осквернение!
– Грязь!
– Мерзость!
– Кровь благородных Фабиев можно проследить назад на столетия, но это существо взялось ниоткуда.
– Он как муха, что взлетает с навозной кучи!
Кезон выбежал из комнаты и вдруг оказался на Форуме: отец вел его на Ростру. Огромная толпа собралась перед помостом, чтобы послушать, что он будет говорить, но, открыв рот, юноша понес такую невнятицу, что его подняли на смех. Причем головы смеющихся были из воска, как бюсты Фабиев.
Он сбежал с Ростры, побежал к дому Аппия Клавдия. Цензор тепло приветствовал его, не заметив, что юноша расстроен. Развернул карту, на которой был обозначен курс акведука. Линия, направленная к Габии, сбегала с карты в серое ничто.
– Но где же источники? – спросил Кезон.
– Ну, об этом не беспокойся, – сказал Клавдий. – Я знаю, откуда поступит вода. Чего я не знаю, молодой человек, так это откуда взялся ты!
Неожиданно цензор воззрился на Кезона столь же хмуро и сурово, как бюсты в передней у Квинта.
Проснулся Кезон в холодном поту.
Лампа все еще горела. От усталости он забыл погасить крохотные стебельки пламени, которые танцевали на выступающих язычках каждой из голов гидры. Отчаянно желая хоть как-то отвлечься, он потянулся к тубусу, полученному от Квинта, извлек первый пергамент, развернул и погрузился в чтение. Поскольку то был не полный отчет о расследовании, а просто подборка материалов, разрозненных, как элементы головоломки, содержимое тубуса давало пищу для ума. Радуясь, что это помогает ему забыть кошмар, Кезон засиделся за пергаментами чуть ли не до рассвета.
В последующие месяцы жизнь Кезона приобрела вполне устраивавший его упорядоченный характер. Он усердно трудился под началом Аппия Клавдия, осваивая основы строительной науки и узнавая все больше о великой дороге, которой предстояло войти в историю под названием Аппиева дорога, и об удивительном водопроводе – Аппиевом акведуке. Он вникал во все подробности и сам участвовал во всех работах – и простейших, и сложнейших: от рытья канав до расчета объема воды, протекающей по данному участку акведука в единицу времени.
Ему даже удалось выучить греческий алфавит и запомнить некоторые греческие слова, но всякий раз, когда Клавдий давал ему задание перевести с греческого отрывок о гидравлике или механике, он заходил в тупик.
– Одно ясно, – с досадой бросил однажды Клавдий, – в тебе нет ни капли греческой крови!
Это замечание, хотя совершенно невинное, изрядно подпортило Кезону сон новой серией ночных кошмаров.
К вечеру, после долгого дня, наполненного усердным трудом, как физическим, так и умственным, Кезон с нетерпением ожидал семейного обеда и возможности расслабиться в саду, а потом провести часок за чтением документов, которые дал ему Квинт. Он находил немалое удовольствие в том, что просеивал, как сквозь сито, признания отравительниц, списки и памятные заметки, написанные рукой Квинта, официальные указы сената и консулов и прочие документы. Туманная ссылка в одном документе подталкивала его к поиску другого, а потом возвращала к одному из уже прочитанных ранее, который в свете новой информации воспринимался уже иначе. Оказалось, что расследование – сродни головоломке и, может быть, даже строительству: из разрозненных камушков и кирпичиков, путем подгонки одного к другому, подобно мозаике, складывалась все более связная картина событий.
Снова и снова он завороженно перечитывал показания женщин.
– Я сделала это потому, что мой муж спал с другой женщиной, – сказала одна.
– Я сделала это потому, что владелец лавки не так на меня посмотрел, – говорила другая.
