Сейчас, на склоне лет, больной и почти полностью ослепший Клавдий мог бы поддаться горечи и ожесточиться. Попытка провести радикальную реформу избирательной системы провалилась. Через несколько лет после его цензорства Квинт Фабий захватил контроль над этой должностью и безжалостно свел на нет почти все популистские законодательные акты Клавдия. Квинта Фабия неоднократно избирали консулом, сторонники прозвали его Максим. Аппий Клавдий стал Слепцом, тогда как Квинт Фабий – Великим! Клавдия вынудили понять, что истинно народное правление в Риме не укоренится никогда, но зато сотворенные им вещественные памятники пережили века. Аппиев акведук остался чудом инженерной мысли своего времени, Аппиева дорога, очередной участок которой каждый год мостили камнем, тоже была рассчитана на столетия. И главное, прожив долгую, полную побед и поражений жизнь, Аппий Клавдий Слепец и на закате дней со всем пылом души заботился о судьбе Рима.
Переходя Форум, опираясь на руку поводыря, Клавдий услышал голос:
– Сенатор! Можно мне поговорить с тобой?
Клавдий резко остановился, почти уверенный, что узнал этот голос, и все же это было невозможно! Тот голос в его памяти принадлежал человеку, которому он когда-то покровительствовал, – Кезону Фабию Дорсону. Но Кезона уже не было среди живых. Он пал несколько месяцев тому назад в сражении против Пирра. Хотя с годами они отдалились друг от друга, Клавдий следил за карьерой Кезона. Его юношеский интерес к строительству в конце концов сменился типичным для Фабиев желанием стяжать славу на воинском поприще. Как истинный Фабий, Кезон родился воином и погиб воином. Клавдий горевал, услышав о его смерти, и такой похожий голос всколыхнул в нем воспоминания.
Клавдий сжал руку своего поводыря.
– Кто говорит со мной? Что ты видишь, раб? Это человек или только тень человека?
– Я заверяю тебя, сенатор, что я не тень, – произнес голос, который показался таким знакомым. – Меня зовут Кезон Фабий Дорсон.
– А! Ты, должно быть, сын моего старого друга?
– Значит, ты помнишь моего отца?
– Конечно помню. Мои соболезнования тебе по поводу его смерти.
– Он погиб с честью, сражаясь за Рим. Я тоже участвовал в том сражении под его началом. Он пал на моих глазах, и мне выпало позаботиться о его теле.
– Ты можешь гордиться таким отцом.
– Я и горжусь им. Он был грозным воином. Люди говорят, что в той кампании он убил больше врагов, чем любой другой в нашем легионе. Мой отец сражался и убивал врагов с упоением.
– На поле боя жажда крови естественна и уместна, – заявил Клавдий. – Радость, с которой твой отец истреблял недругов, способствовала еще большей славе Рима и еще большему возвеличиванию наших богов.
Кезон потянулся и коснулся талисмана на шее – золотого фасинума, который он снял с тела своего отца на поле боя. Амулет не защитил своего носителя от вражеского копья, но тем не менее то было лелеемое наследство. Кезон носил его в память об отце.
– Скажи, Кезон, сколько тебе лет?
– Тридцать два.
– А сколько было твоему отцу, когда он погиб?
– Пятьдесят.
– Неужели так много лет могут пролететь так быстро? – Клавдий покачал головой. – Но что с тобой, молодой человек? Ты плачешь?
– Немного. Я до глубины души тронут тем, что человек, столь прославившийся благородными речами, упомянул с похвалой моего отца.
– Правда? – Клавдий просиял.
Раб посмотрел на Кезона с подозрением и сказал на ухо Клавдию:
– Господин! Это младший Фабий.
– Верно. Но его отец отличался от своих сородичей. Может быть, сын пошел в отца. Он кажется вполне почтительным.
– Заверяю тебя, сенатор, я проникнут высочайшим почтением к твоим заслугам и достижениям, поэтому и подошел к тебе сегодня. Может быть, ты откликнешься на мою просьбу.
– Может быть, молодой человек, хотя я очень занят. Говори.
– Мой отец всегда цитировал твои афоризмы. Половина его фраз начиналась так: «Как мудро высказался Аппий Клавдий…» Я надеялся, что, может быть, ты, в память о моем отце, поможешь мне составить собрание этих высказываний. Конечно, многие из них я знаю наизусть, но не хочется полагаться на обманчивую память. Тем более что некоторые мысли я наверняка подзабыл, а были и такие высказывания, которых даже я, выросший на твоей мудрости, никогда не слышал. Вот мне и подумалось: а что, если бы ты продиктовал их мне, а я бы записал? Мы могли бы сгруппировать их по темам или даже, для более широкого распространения, попробовать перевести с латыни на греческий.
– Ты знаешь греческий?
– Достаточно, чтобы переводить для моего покойного отца донесения, которые мы перехватывали у курьеров Пирра.
– Значит, у сына Кезона не только проявилась склонность к литературе, но он еще и освоил греческий язык! И впрямь каждое поколение в чем-то превосходит предыдущее.
– По части убийства врагов я отца превзойти не надеюсь, – смиренно сказал Кезон.
– Ну что ж, пройдись со мной. Погода нынче славная, а мне нужно время от времени прогуливаться. Мы поднимемся на Капитолий, и ты опишешь мне те его новые красоты, видеть которые мне не позволяют мои глаза.
