– Мы недалеко от моего дома. Не хочешь ли взглянуть на мою библиотеку? Она значительно выросла с тех пор, когда я пытался научить твоего отца греческому. Новые свитки прибывают каждый месяц. Я, конечно, не могу читать их сам. Кто-нибудь должен читать мне вслух. У тебя очень приятный голос, Кезон.
– Сенатор, я счел бы за честь почитать тебе вслух.
Раб повел их к дому.
– Мы немного перекусим, – предложил Клавдий, проходя через переднюю. – А потом, может быть, приступим к работе над той коллекцией афоризмов, о которой ты говорил.
Кезон радостно кивнул и задумался.
– Одно из твоих высказываний отец считал особенно вдохновляющим. Что-то насчет архитектуры и Фортуны…
– Каждый человек – архитектор собственной Фортуны.
– Именно! Мой отец руководствовался этим принципом.
– И я уверен, что ни один человек не воплотил его в жизнь в большей степени, чем Кезон Фабий Дорсон!
– Мы поставили этих проклятых карфагенян на колени. Мы сделаем это снова!
Так заявил Квинт Фабий Максим с суровым выражением лица, которое понравилось бы его прапрадеду, первым получившему имя Максим почти девяносто лет тому назад. В одной руке он держал чашу с вином, другой постукивал по верхней губе – нервная привычка, которая обращала внимание на весьма примечательную бородавку. За эту отличительную особенность его в общем-то миловидного лица друзья дали ему еще одно прозвище – Веррукос.
Сидевший напротив юный Кезон украдкой бросал взгляды на хозяина – человека, которого он находил весьма устрашающим, хотя и желал, чтобы его собственные физические недостатки ограничивались одной-двумя безобразными бородавками.
Одна из ног Кезона была короче другой. Одно предплечье имело странный изгиб и не вполне повинующиеся мышцы. При ходьбе он хромал, ездить верхом не мог вовсе и вдобавок был подвержен падучей. Припадки случались в самое неподходящее время и порой кончались полной потерей сознания.
Несмотря на эти недостатки, мать Кезона всегда уверяла его, что он все равно красив. В двадцать лет он был достаточно взрослым, чтобы посмотреть на себя критически в зеркало и увидеть, что это не лесть со стороны матери и не материнская слепота, заставляющая видеть то, что ей хотелось бы видеть, а правда.
Глаза его были редкого голубого оттенка. Блестящие волосы имели цвет солнечного света в меду, а лицо могло бы служить моделью для греческого скульптора. Но что толку от красивого лица, если тело человека не годится для верховой езды, походов и сражений, как того требует время. Куда лучше иметь крепкое тело, пусть даже и при наличии на губе бородавки величиной с горошину, как у его великого и могущественного родича Максима – того самого, который только что поймал на себе взгляд Кезона и хмуро уставился на него в ответ.
Кезон опустил глаза и нервно постучал по золотому фасинуму у себя на шее, драгоценной наследственной реликвии, надетой специально для этого важного события.
Остальные два присутствовавшие за обедом гостя были того же возраста, что и Кезон. Его родич Квинт был сыном Максима, а Публий Корнелий Сципион – их общим другом. Обед устроили по более чем серьезному поводу: завтра на заре Квинту и Сципиону предстояло отправиться на войну. Как же Кезон жалел о том, что не может уехать с ними!
Прошло семьдесят лет с тех пор, как Аппий Клавдий Слепец произнес в сенате свою знаменитую, воодушевившую весь Рим речь, направленную против попыток примириться с вторгнувшимся в Италию воинственным греком Пирром. Окончательное изгнание Пирра из Италии давно стало достоянием истории, но еще были живы старые воины, помнившие последовавшую за ним еще более грозную войну – войну с Карфагеном. Как предсказывал Аппий Клавдий, после победы над общим врагом Пирром соперничество Рима и Карфагена на море переросло в военное противоборство. Более двадцати лет на Сицилии и в Африке, на море и на суше римляне и карфагеняне вели кровавую войну. Она закончилась заключением мира, отдававшего некоторое преимущество Риму. Этот мир держался на протяжении жизни целого поколения, но теперь две державы снова оказались в состоянии войны, причем карфагенский военачальник Ганнибал перенес боевые действия на территорию Италии.
– Когда поскачете в бой, – наставлял Максим, обращаясь к своему сыну и Сципиону, но намеренно игнорируя Кезона, – никогда не забывайте: не Рим нарушил мир. Это сделал безумный заговорщик Ганнибал, когда осмелился напасть на наших союзников в Испании. У этого человека нет ни стыда, ни совести, ни чести. Будь проклята его ублюдочная армия, состоявшая из ливийцев, нумидийцев, испанцев и галлов! Пусть слоны взбесятся и затопчут их в грязь!
– Да будет так! – сказал Квинт, подняв чашу.
Как и его отец, он был привлекателен, но тоже постоянно хмурился, отчего на его молодом лице появлялась обиженная гримаса.
