– Я заказал Эннию поэму. Знаю, что он твой любимец.
– Она что, специально написана для этого случая? Но почему ты не прочел ее вслух за ужином? Ты мог бы добавить обеду блеска.
Кезон покраснел еще пуще: чего-чего, а читать стихи под хмурым взглядом Максима ему вовсе не хотелось.
– Энний воин, как и ты. Эта поэма – призыв к оружию. Весьма воодушевляющий призыв, уверяю тебя. Нынче такие вещи никому не удаются лучше, чем Эннию.
– В скором времени он стяжает не меньшую славу, чем Гомер, помяни мои слова, – заявил Сципион.
Кезон пожал плечами:
– Малость претенциозно, на мой вкус, но я знаю, что тебе нравится его поэзия. Почитай стихи перед сражением для воодушевления. Или после сражения, чтобы достойно отметить победу.
– Непременно так и сделаю, если только уцелею.
Кезон почувствовал холодок.
– Не говори так, Сципион.
– В предстоящие дни, чем бы ни обернулась в итоге эта война, погибнет очень много людей. Одним из погибших могу оказаться и я.
– Нет! Боги защитят тебя.
Сципион улыбнулся:
– Спасибо за благословение, Кезон, и за поэму.
Выйдя из дома Максима, Сципион и Квинт пошли в одну сторону, а Кезон двинулся в другую.
Летняя ночь была теплой. Светила полная луна. Кезон хмуро смотрел на свою тень – прихрамывающую фигуру, пересекающую темные, безлюдные улицы Палатина. Враждебность Максима и разговор Сципиона о смерти оставили у него чувство уныния и тревоги, но он знал место, где мог дышать свободно и расслабиться даже в такой поздний час.
Спустившись к подножию Палатина и пройдя через Форум, район храмов, площадей и общественных зданий, Кезон вступил в гораздо более скромную часть города. Узкие, петляющие улочки Субуры предлагали самые разные развлечения, особенно с наступлением темноты. В эту последнюю ночь перед уходом на войну солдаты заполняли таверны, игорные заведения и публичные дома: где-то неподалеку завязалась драка, чуть подальше нестройные пьяные голоса исполняли старинную строевую песню. Вся эта территория провоняла вином, мочой и рвотой. Ставни окна на верхнем этаже распахнулись, и в ярком свете луны показалась едва прикрытая, ухмылявшаяся проститутка. Уставившись вниз на Кезона, она принялась приманивать его бесстыдными жестами, но тот поспешил дальше, глядя прямо перед собой.
Вскоре он нашел искомый проулок – тесную, сырую щель, столь узкую, что, разведя руки, можно было коснуться обеих стен. Здесь не горели факелы, сюда не проникал лунный свет. Идти дальше пришлось в темноте, но путь остался недолгим. Наконец Кезон прибыл на место и постучал в грубо сделанную дверь.
Открылся глазок, и в него вперился настороженный взгляд. Кезон назвался, и раб сразу же открыл дверь.
Кезон вошел в заполненную людьми комнату, атмосфера которой весьма отличалась от степенного, строгого патрицианского декорума, царившего в доме Максима. В одном углу музыкант наигрывал на флейте бойкую мелодию, но его почти заглушал шум разговора. Общество было смешанным и по возрасту, и по общественному положению. Гости в богатых одеяниях и поношенных туниках сидели вперемешку – кто на обеденных ложах, кто на полу, подстелив коврик. Присутствовало даже несколько женщин.
В руке у каждого была чаша. Хозяин – дородный бородатый мужчина лет за тридцать – расхаживал по комнате, наливая вино из глиняного кувшина с выщербленной ручкой.
Тит Макций Плавт поднял голову, увидел Кезона, расплылся в улыбке и шагнул ему навстречу, пролив вино на одного из гостей – тщедушного с виду юнца, который запищал от смеха.
Плавт нашел оставленную чашу, вложил ее в руку Кезона и налил ему вина.
– Ну, давай, хозяин, пей. Это лекарство от твоей меланхолии.
– Почему ты решил, что я в меланхолии?
– Видел бы ты свою хмурую физиономию. Но ничего, хозяин, скоро мы от этого избавимся.
Плавт похлопал Кезона по спине с родственной фамильярностью.
– Сколько можно говорить, чтобы ты не звал меня хозяином.
– Так ведь ты и есть хозяин, не мой, конечно, но нашего общего дела. Я драматург, а ты главный совладелец труппы, то есть хозяин, как же иначе? И в моих глазах, и в глазах большинства здесь присутствующих, во всяком случае актеров.
Кезон оглядел комнату. Хотя постановка пьес как часть различных религиозных праздников оплачивалась государством, игра на сцене не считалась подходящим занятием для почтенных граждан. Большинство из актеров Плавта были рабами или бывшими рабами из самых разных племен и народов. Героические и женские роли исполняли молодые, зачастую весьма привлекательные артисты, и все они умели и любили себя подать. Стеснения и робости в комнате не наблюдалось.
Один из актеров, смуглый испанец, неожиданно вскочил с пола и принялся жонглировать чашей, медной брошью и маленькой глиняной лампой. Зрители отставили свои чаши и начали хлопать в ладоши в ритм мелодии флейты. Будучи пьян, жонглер качался из стороны в сторону, едва успевая подхватывать летающие предметы, но всякий раз, когда казалось, что или какая-нибудь вещица, или он сам вот-вот грохнется на кого-либо по соседству, его товарищи ревели от смеха.
