Кезон устремил на бога взгляд, исполненный почтения и благодарности. Приход этого культа в Рим ознаменовал начало нового этапа его жизни. В тайных жарких объятиях этого бога Кезон обрел наконец цель своего существования.
При виде божества Кезон ощутил в голове резкую дрожь, подобную той, какая предшествовала приступам падучей, но беспокойства не ощутил. Жрецы и жрицы Вакха объяснили ему, что его недуг – не проклятие, но знак особой милости бога. Как Сципион всегда наслаждался особыми отношениями с Юпитером, так и Кезон наконец обнаружил свою особую связь с другим богом – Бахусом.
Дрожь в голове унялась. В данном случае бог счел возможным просто пройти сквозь него, не лишая его чувств.
– Верховный жрец, посвящаемый готов для ритуала, – шепнул кто-то ему на ухо.
Еще кто-то взялся рукой за его затвердевший фаллос и шепнул в другое ухо:
– И ты, как видно, готов посвятить его.
Кезон коснулся лежавшего на его голой груди фасинума и крепко закрыл глаза. Помощники, шаг за шагом, повели его вперед, пока фаллос не уперся в слегка сопротивлявшуюся, но потом поддавшуюся и принявшую его плоть. Он услышал приглушенный крик инициированного, последовавший за ним стон и забылся в восхитительном блаженстве.
Кезон понятия не имел, кто этот посвящаемый, молод он или стар, мужчина это или женщина, но всякий раз, совершая этот обряд, он мысленно видел перед собой Сципиона – того, молодого Сципиона с длинными волосами и без боевых шрамов, подпортивших его ранее безупречную красоту. Именно к Сципиону было устремлено его вожделение.
Конечно, даже в муках экстаза Кезон понимал, что видение Сципиона – всего лишь фантазия. Но блаженство, которое он испытывал, было неподдельным. Более того, по большому счету только эти краткие моменты освобождения и были для него подлинной реальностью, тогда как все прочее – иллюзией. Земная слава ничего не значит, сам Сципион признавал это. Он достиг пика так называемого величия, неведомого другим людям, но испытывал ли он когда-нибудь тот невыразимый восторг, который познал Кезон, став служителем культа Бахуса?
Кезон пробежался пальцами сквозь копну седеющих волос и закрыл глаза, дав им хоть немного отдохнуть. До чего же ослабло в последние годы его зрение! Будучи помоложе, даже после сорока, он еще мог читать без усилия все поэмы Энния и пьесы Плавта, какими бы крохотными ни были буквы. Теперь, даже прищурившись, он с трудом разбирал написанное в разложенных перед ним документах. Чтение, конечно, было обязанностью его секретаря, но Кезон желал лично убедиться, что не были допущены ошибки.
Он решил продать оба своих дела: уже нашел покупателей на театральную труппу, а писцов хотел не распродавать по отдельности, а сбыть всех разом. Завещание Кезон просматривал особенно внимательно, хотя условия его были донельзя просты: все средства и все имущество оставлялись внучке Менении.
Кезон открыл глаза и обвел взглядом свой кабинет, шкафы, набитые свитками. За годы он собрал изрядную библиотеку, предвидя, что в старости только книги будут составлять ему компанию.
Среди книжных шкафов находилось домашнее святилище – маленький каменный алтарь, на котором стояла миниатюрная статуя Бахуса. Кезон долго смотрел в улыбающиеся глаза бога, потом отвел взгляд и сказал секретарю:
– Я думаю, что наша работа закончена. Можешь идти, но пришли сюда Клита.
Секретарь удалился. Спустя несколько мгновений в комнату вошел красивый молодой раб с широкими плечами и длинными волосами.
– Клит, сегодня я хочу прогуляться.
– Конечно, господин. Погода вполне подходящая.
Раб предложил Кезону мускулистую руку, и Кезон принял поддержку, хотя мог обойтись и без нее: ему просто нравилось чувствовать крепкую, молодую плоть.
Вместе они предприняли долгую прогулку по городу.
Сначала Кезон побывал у арки, воздвигнутой в честь Сципиона. Она была примечательно расположена над тропой, ведущей на вершину Капитолия. В который раз полюбовался великолепными рельефами – то был действительно достойный памятник его великому другу.
Потом он посетил некрополь за Эсквилинскими воротами, где возложил цветы на скромное надгробие Плавта. Сегодня была первая годовщина смерти драматурга. Как Кезону недоставало его остроумных идей, его пронзительного ума, его неизменной верности друзьям. Но, по крайней мере, Плавт продолжит жить в десятках своих пьес. Кезон хранил копии их всех.
По-настоящему опершись на руку Клита, ибо он действительно начинал уставать, Кезон двинулся к Авентинскому холму, последнему месту, где он сегодня вознамерился побывать.
Неподалеку от Большого цирка он заметил возбужденную группу людей. Судя по тому, что эти люди говорили все разом, жестикулируя, они обсуждали какую-то важную новость. Ужасную или радостную – этого по их лицам понять было нельзя.
Узнав среди них старого знакомого Луция Пинария, Кезон послал Клита попросить его подойти.
– Что происходит, Луций?
– А ты не слышал?
– Стал бы я спрашивать, если бы слышал?
– Ганнибал умер.
