Одной рукой Менения коснулась талисмана, который висел у нее на шее, древнего фасинума, унаследованного от деда, а другой – сидевшего рядом с ней мужчины. Они обменялись долгими, многозначительными взглядами.
Блоссий был философом, италиком, родом из Кум. С длинными, седеющими волосами и аккуратно подстриженной бородкой он производил весьма достойное впечатление, под стать изяществу Менении. Корнелия была тронута особой искрой, проскочившей между ее самой близкой подругой и наставником ее детей. Для этих зрелых, взрослых людей возраст пьянящих стремительных увлечений давно прошел, но друг в друге они обрели искреннюю привязанность и душевное родство.
– Что навело тебя на этот вопрос? – спросил Блоссий. Как истинный представитель школы стоиков, он обычно не давал прямого ответа, а отвечал на вопрос вопросом.
Корнелия закрыла глаза и подставила лицо теплым солнечным лучам. День стоял тихий, безветренный, с крыш соседних, тоже стоявших на Палатине домов доносилось пение птиц.
– Ну, вообще-то, праздные размышления. Я подумала о том, что мы с Мененией потеряли наших отцов в раннем возрасте. И мы обе вдовы, вышедшие замуж за мужчин, значительно старше себя. После смерти моего отца родственники устроили так, чтобы я вышла за старика Тиберия Гракха. А ты ведь была второй женой Луция Пинария, не так ли?
– На самом деле третьей, – сказала Менения. – Мой старый муженек подыскивал для себя скорее сиделку, чем племенную кобылку.
– И все же он одарил тебя прекрасным сыном, молодым Луцием.
– Верно. Но ведь от Тиберия, тоже не юноши, ты родила много детей.
– Родила-то много, двенадцать, и все были мне дороги. Увы, в живых осталось только трое!
– Зато эти трое выше всяких похвал, – сказала Менения, – не в последнюю очередь благодаря наставничеству Блоссия.
Она сжала руку своего возлюбленного.
– Твоя дочь Семпрония уже счастливо выдана замуж, и мир возлагает большие надежды на твоих сыновей Тиберия и Гая.
Корнелия кивнула:
– Думаю, что это и есть ответ на мой вопрос, во всяком случае в отношении меня. Поскольку у меня нет ни отца, ни мужа – и нет времени на возлюбленного! – самая главная для меня роль – материнство. Моим достижением будут мои сыновья. Я хочу, чтобы они свершили столь великие дела, что, когда моя жизнь придет к концу, люди говорили бы обо мне не как о дочери Сципиона Африканского, а как о матери Тиберия и Гая Гракхов.
Блоссий поджал губы.
– Благородное намерение. Но должна ли женщина существовать только для мужчин в ее жизни – отцов, мужей, сыновей, возлюбленных?
Он бросил на Менению исполненный любви взгляд.
– Стоицизм учит, что каждый человек имеет ценность сам по себе, вне зависимости от его положения в обществе. Гражданин он или раб, консул или рядовой воин – в любом присутствует уникальная искра божественной сущности. Что же в таком случае можно сказать о женщинах? Разве им не присуща собственная внутренняя ценность, высшая и потому не связанная с той ролью, которую они играют в жизни своих мужчин?
Корнелия рассмеялась:
– Дорогой Блоссий, только стоик может позволить себе высказать столь радикальную мысль! Всего одно поколение назад за подобную идею тебя, пожалуй, отправили бы в изгнание.
– Может быть, – сказал Блоссий. – Но одно поколение тому назад вряд ли двум женщинам позволили бы сидеть без присмотра в саду с философом и обсуждать с ним какие-либо идеи.
– Даже в наше время многие из ревнителей римской старины были бы напуганы, услышав этот разговор, – сказала Менения. – Тем не менее мы сидим здесь. Мир меняется.
– Мир всегда меняется, – согласился Блоссий. – Порой к худшему.
– Значит, наши дети будут должны изменить его к лучшему, – заявила Корнелия.
Менения улыбнулась:
– И который из твоих сыновей сделает больше, чтобы изменить к лучшему этот мир?
– Трудно сказать. Они такие разные. Тиберий очень серьезный, очень целеустремленный для своих восемнадцати лет, зрелый не по годам. Надеюсь, что опыт военной службы и участие в этой войне, где добивают остатки карфагенян, не сделают его слишком серьезным. Маленькому Гаю только девять, но насколько же он не похож на брата! Боюсь, он вырастет слишком порывистым и вспыльчивым.
– Он очень уверенный в себе, – сказал Блоссий, – особенно для мальчика его возраста. Как их наставник, могу сказать, что оба брата замечательно уверены в себе – черта, которой они, по моему мнению, обязаны своей матери.
– А я приписываю это их деду, хотя он умер задолго до того, как они родились. Жалею, что мальчики не могли знать его, да и мне посчастливилось знать его лишь недолго. Однако я сделала все, что могла, чтобы привить сыновьям глубокое уважение к достижениям их деда. Они с гордостью и по праву носят имя Гракхов, но обязаны также соответствовать высоким требованиям, предъявляемым к внукам Сципиона Африканского.
Менения вздохнула:
– Ну а что касается моего маленького Луция, то я лишь надеюсь, что он вернется живым и невредимым с Катоновой войны.
