– Вкусы людей и то изменились: это видно хотя бы по театру. На сцене больше не ставят комедий Плавта. Теперь у нас в ходу трагедии Энния. Люди выходят из театра унылыми, под стать нынешним мрачным дням.
Энний хмыкнул:
– Я был бы рад написать комедию, будь в нынешней жизни что-то веселое, над чем можно посмеяться. И как дело дошло до такого? Помнишь, как все радовались, когда наконец был разрушен Карфаген? Как все были опьянены ощущением торжества! Потом мы одержали блистательные победы на Востоке, в город потекли баснословные богатства, а с ними – новые волнующие идеи. Но быстрые перемены вызвали у многих непонимание, а то и испуг, и люди Катона, воспользовавшись этим, прибрали власть к рукам. Началась полоса реакции.
Энний вздохнул:
– И худшим проявлением этой реакции было, по моему мнению, безжалостное искоренение культа Бахуса.
Кезон напрягся и открыл было рот, порываясь сменить тему, но Энния уже понесло.
– Что это были за ужасные дни! Формальное следствие, безосновательные обвинения в преступлениях и заговоре против государства. В результате и сам культ, и все к нему причастные были объявлены вне закона. Тысячи мужчин и женщин были казнены, отправлены в изгнание, доведены до самоубийства! На этих бедняг обрушилась злоба, доведенная до неистовства. Стоило человеку хотя бы намеком усомниться в правильности этих гонений, его тут же клеймили как пособника преступников и карали вместе с ними. Сам я отроду Бахусу не поклонялся, но и простого знакомства с несколькими сторонниками культа хватило, чтобы навести на меня подозрения. Ох и натерпелся же я страху! И ведь говорят, что извести культ под корень еще не удалось. Прошла новая череда арестов. Только на днях я был свидетелем одного из них как раз на нашей улице. Сцена была слишком знакомой: дрожащего от страха, ошеломленного обвиняемого вытаскивают из дома ликторы с каменными лицами, а домашний раб, который выдал бедолагу, стоит в сторонке, пытаясь не выглядеть виноватым. Зрелище не для слабонервных. Кровь стынет в жилах!
Кезон больше не мог этого слышать. Он резко поднялся и сказал Эннию, что должен уйти.
– Так скоро? А я надеялся…
– Боюсь, что у меня нет времени. Я просто хотел послушать эпитафию Сципиону. Спасибо тебе. Но сейчас мне действительно пора уходить. Сегодня вечером я ожидаю кое-кого у себя дома.
– Гости на ужин?
– Не совсем.
Вернувшись домой, усталый после долгой прогулки, Кезон сел в своем кабинете и устремил взгляд на множество свитков, которые наполняли его библиотеку. Они были как старые друзья, с которыми ему предстояло печальное расставание. Он позаботился о том, чтобы его завещание лежало на соответствующем месте. Хотя чтение и давалось ему с трудом, сегодня утром он нашел-таки в завещании пункт, который велел секретарю подчеркнуть для придания большего значения. Там особо упоминались фасинум и его желание, чтобы Менения носила его по особым случаям, в память о дедушке. Сняв талисман с шеи, Кезон положил его поверх завещания.
Потянулся к графину и налил чашу прекрасного фалернского вина. Потом растворил в вине порошок, опустился на колени перед алтарем Бахуса, поцеловал статую бога и стал ждать.
Вскоре он услышал громкий стук в парадную дверь, а спустя несколько мгновений вбежал Клит.
– Там вооруженные люди, господин. Они требуют, чтобы их впустили.
– Да, я ожидаю их.
– Господин?
С лица Клита схлынула краска.
– Разве сейчас не то самое время, когда ты обещал им открыть дверь? Я слышал вчера, как ты разговаривал с тем малым на Форуме, Клит. Почему ты предал меня?
Из прихожей донеслись шаги: ликторы больше не дожидались у входа. Клит отвел глаза в сторону, не в состоянии скрыть свою вину. Кезон же поднес чашу к губам и быстро выпил яд, желая умереть с ощущением на устах вкуса любимого вина своего бога.
– Дочь, мать, жена, вдова…
Произнося каждое слово, Корнелия загибала очередной палец на противоположной руке – жест оратора, который она видела у своего отца. Когда Сципион умер, Корнелия была совсем юной, но тем не менее он произвел на нее огромное впечатление, и она до сих пор помнила его и подражала некоторым его жестам, позам и оборотам речи. Кроме того, она унаследовала прославленную красоту своего отца и сейчас, когда ей было уже к сорока, оставалась поразительно красивой женщиной. Под ярким, пятнистым из-за листвы крон солнечным светом сада ее пышные каштановые волосы отсвечивали багрянцем и золотом.
– Дочь, мать, жена, вдова, – повторила она. – Какая из этих ролей самая важная в жизни женщины? Как ты думаешь, Менения?
– Я думаю…
Ее подруга чуть смущенно улыбнулась. Менения, ровесница Корнелии и тоже вдова, не отличалась столь броской красотой, но держалась с таким изяществом, что, когда входила в комнату вдвоем с подругой, многие взоры оборачивались именно в ее сторону.
– Я думаю, Корнелия, ты пропустила еще одну женскую роль.
– И какую же?
– Возлюбленной.
