У Кезона перехватило дыхание. Как просто это прозвучало: «Ганнибал умер». А ведь, по сути, это все равно что море высохло или луна упала с неба. Однако, скорее всего, правда именно такова – что может быть проще и неизбежнее смерти? Ганнибал умер.
– Как?
– Покончил с собой. Даже в свои шестьдесят четыре года он все еще строил против нас козни, пытаясь разжечь недовольство в Греции и Азии. Наконец сенату надоело его постоянное подстрекательство: было принято решение захватить его силой и доставить в Рим. Думаю, он счел унижением предстать перед судом и быть приговоренным к смерти своими заклятыми врагами и предпочел принять яд. Но знаешь, какие слова продиктовал он писцу перед смертью? «Давайте положим конец великому страху римлян, для которых дождаться естественной смерти ненавистного им одинокого старика – непосильно трудная задача».
– Горький конец.
– И давно пора. Сципион Африканский…
– Да, я знаю. Сципиону следовало бы убить его, когда ему представлялась такая возможность, и сжечь Карфаген дотла. Но никто не дождется от меня и слова, порочащего память моего покойного друга, тем более сегодня!
Кезон отвернулся от Пинария и подозвал Клита, подавшего ему руку, чтобы продолжить путь.
Сколь же великим даром предвидения был наделен Сципион! Все свершилось точно так, как он предсказывал. Но какова насмешка судьбы: два великих военачальника, некогда сотрясавших мир, как титаны, ушли из жизни в один год.
С помощью Клита Кезон осилил подъем по склону Авентина и наконец подошел к скромному дому Энния. Поэт жил один, ему прислуживала единственная рабыня. Она открыла Кезону дверь и провела его в кабинет. Клит остался в прихожей.
– Ты, наверное, уже слышал эту новость? – спросил Кезон.
– Насчет Ганнибала? Да.
Поэт, всегда небрежный в одежде и давно нуждавшийся в стрижке и бритье, сегодня выглядел еще более запущенно, чем обычно.
– Сдается мне, Ганнибал вряд ли нуждается в эпитафии для своего надгробного камня. Судя по тому, что я слышал, он произнес собственную эпитафию своими устами вместе с последним вздохом.
Кезон улыбнулся.
– А как насчет эпитафии Сципиону? Ты уже закончил ее?
– Да, разумеется. Все готово, чтобы высечь ее на могильном камне. Я был весьма польщен тем, что в своем завещании он попросил написать ее именно меня.
– А кого еще? Ты всегда был его любимым поэтом. Ну и?..
Энний подал ему листок пергамента.
Кезон скривился.
– Сам ведь знаешь, мои глаза уже не те. Прочитай мне ее вслух.
Энний прокашлялся.
Кезон выдавил кривую улыбку.
– На мой вкус, несколько высокопарно, но это как раз тот слог, который одобрил бы Сципион. Только вот «Меотида» – это где и что?
Энний поднял бровь:
– Это водный массив, расположенный за Эвксинским морем, на самом краю цивилизованного мира. В этой жизни мне, разумеется, не доводилось там бывать, хотя, полагаю, случалось в предыдущей. Правда, упомянутого восхода солнца я все равно не видел, поскольку в прежнем воплощении был слеп.
Кезон кивнул. С некоторых пор Энний стал последователем греческого философа Пифагора, уверовав в переселение душ. Он был убежден, что начал существование в теле Гомера, автора «Илиады». Но это еще что – в других его воплощениях он был павлином, несколькими великими воинами и самим Пифагором.
Энний продолжал вещать что-то насчет перерождений, но Кезон, находивший эти идеи пустым занудством, отвлекся и вернулся мыслями к Сципиону. Насколько точно его друг предвидел свою судьбу! В конце концов враги одолели его. Правда, он все-таки одержал свою последнюю военную победу: провел успешную кампанию против этого наглеца, царя Антиоха, который решил бросить вызов гегемонии Рима в Греции. Но это была Пиррова победа: когда Сципион вернулся в Рим, его обвинили в том, что он брал взятки от царя и умышлял присоединиться к нему как соправитель. Для римского политика нет обвинения страшнее, чем заявление о том, что он желает сделаться царем. И уж конечно, затеял это судебное преследование не кто иной, как Катон. Не желая оправдываться перед судом, Сципион удалился в свое имение Литернум на побережье к югу от Рима. Укрылся за крепкими стенами под защитой тамошних колонистов, ветеранов своих походов, и полностью устранился от политической и общественной жизни. С разбитым сердцем, озлобленный, он умер в возрасте всего пятидесяти двух лет. И вот теперь, не прошло и года, как умер Ганнибал.
– Два гиганта, загнанные до смерти мелкими людишками, – пробормотал Кезон.
– Если хочешь знать, Сципиону еще повезло, что он ушел вовремя, – сказал Энний. – Рим стал не лучшим местом для людей его масштаба. Атмосфера ядовита. Во всем берут верх мелочные реакционеры вроде Катона.
Кезон кивнул:
