– Как насчет земельной реформы? Ну, надо сказать, что в последние девять лет необходимое перераспределение земли было в основном произведено. Вот ведь ирония. Мой брат Тиберий осознавал настоятельную необходимость земельной реформы. Он смело заявлял об этом, добивался этого и за свою настойчивость поплатился жизнью. Затем его убийцы уразумели, что реформа необходима и неизбежна, ибо если не произойдет реформа, то произойдет восстание. Как вам известно, эти гадюки просто взяли подготовленный Тиберием проект закона, заменили его имя на свои имена, провели закон через сенат и поздравили друг друга со спасением республики!
Голос Гая чуть не сорвался на фальцет, но тут стоявший позади него слуга выдул из трубы, которую держал наготове, низкую ноту. Напряжение в помещении разрядилось смехом и разрозненными хлопками. Гай расслабился, улыбнулся, обернулся и обнял низкорослого, лысеющего трубача.
– Вы все знаете Лициния, одного из вольноотпущенников моей жены. Он помогает мне, проделывая один ораторский прием, которому научил меня брат. Когда я начинаю слишком горячиться, Лициний дует в свою трубу, и это приводит меня в чувство. По-моему, помогает?!
С этими словами Гай чмокнул вольноотпущенника в лысую макушку.
Гости расхохотались.
– Ну что ж, продолжу речь. Мы добрались до самого главного, самого амбициозного замысла – распространить права римского гражданства на всех наших союзников в Италии. Годами мы сталкиваемся со случаями злоупотреблений со стороны римских магистратов по отношению к жителям подвластных нам областей Италии. Они платят налоги и служат в легионах наряду с нами, но не обладают привилегиями полноправных граждан. Поднесите им этот дар, и Рим ощутит мощный прилив новых, преданных граждан, имеющих право голоса и помнящих трибуна, который добился для них этого права. Имея такую поддержку, трибун сможет повести Рим к высочайшей славе и процветанию.
Гай опустил глаза.
– Когда я был ребенком, Блоссий рассказывал мне о золотом веке Афин и о великом вожде, обеспечивавшем его наступление, – о прозорливом муже по имени Перикл. Рим, при всех его достижениях, еще не вступил в свой золотой век. Но я молю богов, чтобы благодаря этим выборам Рим обрел своего Перикла.
Луций, слушая все это, вздохнул: ну вот, новое риторическое украшение. До сих пор Гай еще не поминал золотой век и не сравнивал себя с Периклом. Его воодушевление било через край, а амбициями, похоже, он превзошел даже Тиберия. Вслушиваясь в эту речь, Луций сам испытал прилив воодушевления, но одновременно содрогнулся от дурного предчувствия. Всматриваясь в лица своей матери, Лицинии и Корнелии, он видел те же самые смешанные чувства.
Гай завершил речь на торжественной ноте:
– Повсюду, где я бывал в ходе предвыборной кампании, люди задавали мне два вопроса: что побудило меня участвовать в выборах и не боюсь ли я разделить участь моего брата? Этим гражданам и вам, собравшимся сегодня здесь, предназначается мой ответ: я увидел сон, побудивший меня забыть о страхе, оставить леность и перестать прятаться от мира. Во сне Тиберий назвал меня по имени и сказал: «Брат, почему ты медлишь? Судьбы не избежать. Одна жизнь и одна смерть предназначены нам обоим. Так проживи же с честью первую, встреть с достоинством вторую и посвяти их служению народу».
Все гости уже слышали эту историю раньше, в ходе избирательной кампании. Однако, услышав ее снова, по столь радостному поводу, они разразились восторженными аплодисментами. Многие прослезились.
Завершив победную речь, Гай смешался с гостями, лично поблагодарил каждого из них, а потом удалился в тихий уголок со своей матерью, женой, Мененией и Луцием.
– Какая изысканность! – воскликнула Менения. – Знаешь, мне кажется, что в ораторском мастерстве ты превзошел своего брата. О, если бы только Блоссий мог тебя слышать! Как хорошо, что ты чтишь его, поминая в своих речах.
– Но кое-что повергает меня в дрожь, – промолвила Корнелия. – Я имею в виду эту историю с явившимся во сне Тиберием. Говорить о смерти с такой легкостью…
– Это важная история, матушка. Ты ведь видишь, как она им нравится, хотя я пересказываю ее всякий раз. Кроме того, это правда. Я действительно увидел такой сон, и это изменило мою жизнь.
– Но пророчить собственную смерть…
– Ну, вообще-то, я не оракул, и то было не пророческое видение. Понятно же, что я умру, служа народу. Возможно, произнося речь на Форуме, возможно, ведя армию в бой, возможно, во сне, в собственной постели. Может быть, завтра, может быть, через пятьдесят лет. Подобно Тиберию, я патриот и политик. Как еще могу я умереть, если не служа Риму?
– О, Гай, какой цинизм!
Корнелия поморщилась, но этот легкомысленный ответ приняла с облегчением.
Луций тоже втайне испытал облегчение. Цинизм Гая являлся как раз тем качеством, которое могло помочь ему остаться в живых.
– Но где же все?
Луций обвел жестом перистиль, глядя сквозь чрезмерно разросшийся сад на примыкавшие к нему комнаты.
