Новый дом Гая в Субуре был больше, но не таким уютным, как родовое гнездо Гракхов на Палатине. Однако, будучи избран трибуном на второй срок подряд, Гай твердо решил поселиться отдельно от матери и оставить роскошную резиденцию на Палатине. В качестве нового жилища он присмотрел просторное, но ветхое строение в районе Субуры, что вполне соответствовало его политическому образу: защитник народа должен жить в простонародном районе, среди своих верных сторонников.
Политические соображения, которыми руководствовался его друг при переезде, Луций понимал, но все равно был не в восторге от этой части города, с торчавшими на каждом углу шлюхами, увечными ветеранами войны, просящими милостыню на улицах, и неистребимым зловонием. И почему этот дом так пуст? Куда подевались государственные подрядчики и механики, иностранные послы, магистраты, военные и ученые, постоянно толпившиеся в доме на Палатине во время первого трибунского срока Гая, когда непреклонность в достижении объявленных политических целей и неослабевающая энергия сделали младшего Гракха влиятельнейшей политической фигурой в государстве?
– Они вернутся, – промолвил Гай, выступая из-за колонны окружавшего внутренний двор портика. Голос его, однако, звучал устало и неуверенно.
Он только что вернулся из поездки на место бывшего Карфагена, где положил начало земляным работам, предназначенным для основания там новой римской колонии. За время жизни целого поколения, прошедшее со дня разрушения Карфагена, засыпанная солью земля на его месте снова стала плодородной, и теперь там предполагалось основать римскую колонию под названием Юнония.
– Как дела в… Юнонии? – осведомился Луций.
– Какой-то у тебя голос тревожный, дружище. Ты что-то слышал?
Луций пожал плечами:
– Так, слухи.
– Причем, держу пари, недобрые слухи. – Гай вздохнул. – Да, должен признаться, результаты гадания на церемонии закладки колонии были неблагоприятны. Сильный ветер повалил штандарты и сдул жертвоприношения с алтарей. Проклятый ветер! Жрец клялся, что услышал в нем смех Ганнибала!
– И… поговаривают, будто на тех, кто намечал на местности границы поселения, напали волки.
– Все это вымыслы, распространяемые моими врагами! – вспылил Гай. Он закрыл глаза и набрал воздуху. – Где мой Лициний с его трубой, чтобы успокоить меня? Главное ведь в том, что, несмотря на все препятствия, Карфаген возрождается в качестве колонии Рима.
Он улыбнулся.
– Для тебя там найдется очень много работы, Луций, если ты сможешь отвлечься от работ по прокладке дорог в Италии. Кстати, как у тебя шли дела в мое отсутствие?
Луций, довольный сменой темы, задумался над ответом и неожиданно громко рассмеялся.
– Если у тебя есть над чем посмеяться, – промолвил Гай, – то, заклинаю Геркулесом, поделись со мной.
– Ладно, слушай. Иду я несколько дней назад по Форуму Боариуму и вижу длиннющую очередь мужчин и женщин, желающих получить свою долю зерна из государственных закромов. Но смешно, конечно, не это. Знаешь, кого я увидел в той очереди? Эту старую жабу, Пизона Фругия.
– Пизона Фругия? Не могу поверить!
– Представь себе того самого сенатора, который наиболее рьяно возражал против зерновых субсидий. Некоторое время я таращился на него, разинув рот, пока наконец не спросил: «Как ты смеешь пользоваться плодами закона, принятию которого столь ожесточенно противодействовал?» Этот старый скряга заморгал, потом задрал нос и заявил следующее: «Если вор, Гай Гракх, украдет мою обувь и разделит между гражданами и единственный способ вернуть хоть одну сандалию будет заключаться в том, чтобы встать за ними в очередь вместе со всеми, я это сделаю из принципа. Он ограбил сокровищницу, а значит, и меня, чтобы купить зерно для своих приспешников. Ладно. Я готов постоять в этой очереди, поскольку твердо намерен вернуть себе хоть часть украденного».
Гай покачал головой:
– Невероятно. Ты обратил внимание, что именно те, кто громче всех поносит любое предложение, направленное на общее благо, потом ловчее других орудуют локтями, чтобы урвать кусок от общей лепешки?
– Я думал о том же самом.
– Что еще случилось в Риме, пока меня не было?
Вопрос был задан вроде бы между делом, но во взгляде Гая читалась глубокая озабоченность. А когда Луций замешкался с ответом, трибун раздраженно вздохнул:
– Да чего уж там, Луций, давай выкладывай худшее! Ливий Друз, да? Что еще устроил этот подлец?
Неприятности со вторым трибуном начались у Гая перед его отъездом в Африку, когда должно было состояться событие, венчающее его долгие усилия, – принятие Народным собранием закона о распространении римского гражданства на жителей союзных городов Италии. Однако в последний момент второй трибун Ливий Друз, до сих пор поддерживавший предложение Гая, неожиданно выступил против, взывая к эгоистичным инстинктам толпы.
