Его опасения были напрасны. Им удалось беспрепятственно выбраться из дома, забрать из таверны своих лошадей и вернуться под покровом дождливой ночи. Приказ Тиберия был исполнен.
Гай Цезарь в очередной раз перечитывал письма из капсы, данной Тиберием. Развалившись на ложе и наслаждаясь потоками теплого воздуха, в изобилии струящегося из проемов в стенах, он мечтал о возвращении в Рим, скучал по Юнии. Ему стало известно, что она в Капуе, живет у Клавдия. Он терялся в догадках, почему она до сих пор не написала ему ни одного письма. Гай исчеркал уже сотни листов со страстными признаниями в любви, но Клавдилла упорно молчала. Вести из Рима доходили очень редко, одиночество угнетало. После того как Тиберий раз призвал его к себе, больше они не виделись. Император упорно избегал Калигулу, но, как удалось узнать у рабов, Гемелл тоже находился в опале. Старый цезарь теперь предпочитал одиночество и просиживал перед очагом, уставившись на огонь или разбирая различные донесения. Тиберий не развлекался даже со своими любимцами – эти раскрашенные мальчишки целыми днями нежились среди цветов в перистиле, бренчали на лирах, распевали непристойные куплеты или тихо ссорились меж собой.
Тиберий выжидал, но Калигула никак не мог для себя понять, чего именно. Гай отчаянно скучал, даже тревоги улетучились, вытесненные страшной тоской. Если уже не убили, то, значит, он проживет еще долго.
Калигула вновь лениво потянулся к узкому пергаментному листу, развернул, глаза неторопливо пробежали по знакомым строчкам.
Ох, Юния! Только она могла пойти на такой рискованный шаг! Старый Тиберий поражен в самое сердце: подумать только, единственный родной внук, которому он мечтал передать бразды правления в ущерб детям Германика, оказался незаконнорожденным выродком. Сын Сеяна! Сын злейшего предателя! Великолепно, Юния, любовь моя! Калигула послал ей воздушный поцелуй. Дорого бы он отдал, чтобы узнать все подробности исполнения этого дерзкого замысла. Кто-то должен был пострадать. Но кто? Кого избрала жертвой Клавдилла?
Неизвестность угнетала. Калигула потянулся к чаше с вином. Опять напьется к вечеру от безысходности.
Беззвучно откинулась темная занавесь, и на пороге выросла огромная фигура Германна. Гай вздрогнул и пролил вино.
– Когда ты оставишь свои привычки? Здесь тебе не Тевтобургский лес![17] – недовольно произнес он.
Германн довольно ухмыльнулся:
– Император хочет видеть тебя, Гай Цезарь! Поторопись, я провожу.
– Я бы и сам нашел дорогу.
Но тем не менее Калигула живо поднялся, собрал свитки в капсу, сунул ее под подушку.
Тиберий в своем неизменном пурпурном плаще восседал посреди атриума в золотом солиуме. Львы на подлокотниках зловеще скалились. Калигула подобострастно пал ниц перед этой неподвижной фигурой, мраморный пол неприятно холодил.
– Встань, лицемер!
Гай помедлил, а затем поднялся, попытался поцеловать огромную сморщенную лапу старика, но Тиберий брезгливо отдернул руку. Он не заметил быстрого взгляда Гая, полного вожделения, брошенного на рубиновый перстень – символ императорской власти.
– Ты можешь сесть, – насмешливо произнес Тиберий.
Калигула оглянулся по сторонам в поисках скамеечки, но атриум был пуст. В замешательстве он присел на ступени около солиума, робко глянул снизу вверх на цезаря.
Злоба искажала безобразное лицо могучего старика. Крупные сочащиеся гнойники не были, по обыкновению, залеплены пластырями, мутные глаза навыкате тускло поблескивали в неровном свете факелов. Гай сдержался, чтобы не передернуться от отвращения, – насколько был страшен и противен вид цезаря, – и отвел взор.
– Я позвал тебя, чтоб огласить свое решение, но чуть-чуть подождем прихода моих гостей.
