Это чувство лишь укреплялось с течением лет в их сердцах. Они были преданы Римской империи, как люди бывают преданы родине. Интересы Галлии и Рима сливались в одно в их сознании. Один из поэтов Римской Галлии позднейшей эпохи восклицает, обращаясь к Риму: «Ты – единое отечество всех народов!»[351]
Говорят, что Галлия несколько раз пыталась освободиться от Рима. Но ни один хорошо установленный факт, ни один подлинный текст не удостоверяют, чтобы население Галлии действительно помышляло об этом. Несколько узурпаций со стороны военачальников, несколько проявлений ропота против гнета налогов, несколько нападок христианского духовенства против власти, еще остававшейся языческою, нисколько не доказывают, что Галлия питала ненависть к Риму[352]. Нет никакого сомнения, что не по воле галлов порвана была связь между Римом и их страною; это было делом германцев. Кроме того, из дальнейших глав настоящего исследования будет видно, что даже и после такого разрыва население Галлии сохранило все, что могло, из римского наследия, и что страна упорно стремилась оставаться римскою так долго, как была в силах.
Когда Галлия сделалась частью Римской империи, она, очевидно, отказалась от своей исконной религии, от своих обычаев, языка, права, даже от национальных имен, чтобы усвоить язык, имена, религию, право и привычки римлян.
Тем не менее расовый состав населения страны изменению не подвергся. Не совершилось ни выселения галлов, ни значительного переселения италийцев. Интересно было бы измерить, сколько влилось в провинцию латинской крови. С одной стороны, удостоверено, что в ней были учреждены девять римских колоний: Нарбо, Арелате (позднейший Арль), Бетерры (Безье), Араузио (Оранж), Форум Юлия (Фрежюс), Виенна, Лугудун (Лион), Валенция, Новиодун (Нион) и на Рейне Colonia Agrippinensis (Кельн)[353]. Как видно, число этих городов не велико. К тому же надо обратить внимание, что они не были первоначально основаны и заселены новыми колонистами. Они существовали уже раньше и даже являлись важными центрами оседлости во времена независимости Галлии[354]. Новоприбывшие, кроме того, не вытеснили прежних обитателей, a утвердились в названных городах рядом с ними. У нас нет никаких данных для суждения о числе переселенцев, но можно предполагать, что они не были многочисленны[355]. Таким образом, даже в городах-колониях выходцы из Италии оказывались только прибавочным, a не основным населением. Необходимо еще заметить, что такие колонисты – «римские граждане» – не были в большинстве случаев чистыми римлянами по происхождению. Почти все они были старыми ветеранами Цезаря, a мы уже видели, что последний набирал своих солдат в Цизальпинской и Нарбоннской Галлии[356].
Таким образом, колонии или то, что обозначалось этим словом, ввели лишь немного латинской крови в Галлию. Что касается чиновников империи, которые появлялись в провинции друг за другом в течение пяти веков, то они только как бы проходили через страну, но не утверждались в ней. Римские военные гарнизоны также не устраивались в ее пределах надолго. Восемь легионов, которые находились обыкновенно в Галлии, были расквартированы вдоль Рейна, и не следует думать, что они вполне составлены были из италийцев.
Из всех указанных данных вытекает один законный вывод: Галлия была перерождена отнюдь не введением в ее организм латинской крови. Явилась ли воля римлян такою перерождающею силою? Была ли y римлян настойчивая и определенная мысль преобразовать Галлию? Нет ни одного текста или факта, который действительно мог бы служить признаком подобного намерения с их стороны. Новые ученые, приписывающие Риму такую политику, переносят наши современные идеи в древние времена и не видят, что понятия людей тогда резко отличались от настоящих. Несомненно, конечно, что первоначальная исключительность древних государств ослабела к изучаемому времени; Рим не стремился сохранить в неприкосновенности перегородки, отделявшие тогда друг от друга отдельные народы, и в этом его великая честь; но не следует идти дальше и навязывать ему сознательное стремление ассимилировать себе Галлию. Было бы противоречием всем умственным привычкам древних, если бы победитель стал требовать от побежденных переродиться по его образу и подобию. Ни сенат, ни императоры не преследовали политического плана романизовать провинциалов и не возлагали на своих наместников подобной задачи. Если Галлия действительно переродилась, то это произошло не по воле римлян, a по ее собственному желанию.
