XLVIII. «Лично я желал и часто молил богов, чтобы сам я ошибся в своем мнении, которое имел относительно примирения с плебсом, считая, что возвращение беглецов не будет ни достойным и справедливым, ни выгодным для нас, и всегда, сколько раз этот вопрос ставился на обсуждение, я первым из всех и, в конце концов, после того как остальные уклонились, единственный выступал против. Что же касается вас, сенаторы, кто надеялся на лучшее и с готовностью предоставлял плебсу все — и справедливое, и несправедливое, — я желал, чтобы вы оказались разумнее меня. 2. Поскольку, однако, дела у вас пошли не так, как я желал и молил богов, но как предполагал, и ваши благодеяния привели к зависти и ненависти, я воздержусь порицать совершенные вами ошибки и понапрасну вас терзать, что легче всего и, как правило, свойственно делать всем: вижу, что сейчас это будет неуместно. Но о том, каким образом мы исправим те прошлые ошибки, которые не совсем уж непоправимы, и будем разумнее в отношении настоящего положения, я попытаюсь сказать. 3. Впрочем, для меня не тайна, что свободно высказывая свое мнение об этом, я покажусь некоторым из вас безумцем, жаждущим смерти, — для тех, кто сознает, сколь великие опасности влечет откровенная речь, и размышляет о несчастьях Марция, который именно из-за этого ведет ныне борьбу за свою жизнь. 4. Но я не считаю, что о собственной безопасности следует заботиться больше, чем об общественной пользе. Ведь жизнь моя, о сенат, уже ввергнута в опасности ради вас и посвящена боям за отечество. А потому, что бы ни было угодно божеству, я мужественно это выдержу — как вместе со всеми, так и с немногими, а если необходимо, то и один, — ибо, пока я жив, никакой страх не помешает мне говорить то, что думаю.
XLIX. Во-первых, конечно, я хочу, чтобы теперь, наконец-то, вы твердо поняли то, что перед вами недоброжелательная и враждебная существующему строю плебейская толпа, и все, что вы, смалодушничав, ей уступили, потеряно вами напрасно и даже стало причиной презрения, поскольку уступки вами сделаны поневоле, а не из расположения и не по собственному почину. 2. Ведь посмотрите на это следующим образом. Когда плебс с оружием в руках отложился от вас и осмелился открыто стать вашим врагом, будучи ничем не обижен, но ссылаясь на невозможность выплатить долги заимодавцам, и заявил, что, если вы проголосуете за отмену долгов и освобождение от наказания за проступки, которые он совершил во время раскола, то больше ничего просить не будет, тогда большинство из вас (хотя, конечно же, не все), введенное в заблуждение советчиками, приняло решение — о, если бы этого никогда не случилось! — отменить установленные в отношении кредита законы и не мстить ни за одно из содеянных тогда преступлений. 3. Плебс не удовольствовался получением такой милости, о которой он говорил, что, помышляя о ней одной, отложился от патрициев, но тут же стал требовать другой дар, еще больше этого и беззаконнее, — предоставить ему право ежегодно назначать трибунов из своей среды, — выставляя предлогом наше могущество, чтобы, мол, имелась какая-нибудь помощь и убежище для обижаемых и притесняемых бедняков, а на самом деле злоумышляя против существующего политического строя и желая переменить порядки на демократические. 4. И ведь убедили нас советчики позволить, чтобы эта должность появилась в государстве, служа общественному злу и, в особенности, неприязни по отношению к сенату, хотя (если только вы помните) я громко протестовал и призывал в свидетели богов и людей, что вы ввергнете общество в бесконечную междоусобную войну, и предсказывал все, что у вас произошло.
