LXII. Когда же слово получил Марций[815], он, начав издалека, с ранней юности, перечислил, в скольких походах участвовал во имя отечества и скольких победных венков[816] удостоился от полководцев, а также перечислил взятых им в плен врагов и спасенных в сражениях соотечественников. И для каждого сообщаемого случая он предъявлял награды, приводил в свидетели военачальников и называл по именам спасенных им граждан. 2. Они также выступали, плача и умоляя сограждан не погубить как врага того, кто их спас, прося одну жизнь взамен многих и предлагая самих себя вместо него подвергнуть тому, что тем угодно. А большинство среди них были плебейского происхождения и весьма полезные обществу. Народ, воспринимая со стыдом их внешний вид и просьбы, тоже принялся сетовать и плакать. 3. С другой стороны, и Марций, разорвав на себе одежду, показал грудь, покрытую ранами, и все другие части тела, также испещренные шрамами, и спросил, считают ли они, что спасать граждан во время войн и губить их, спасенных, в мирное время — это действия одних и тех же лиц, и изгоняет ли кто-нибудь, подготавливая тиранию, из отечества простой народ, благодаря которому тирания более всего взращивается и вскармливается. Но еще когда он говорил, все, сколько было среди плебейской части населения честных и порядочных людей, стали кричать, чтобы Марция оправдали, воспринимая как позор, что вообще был привлечен к суду по такому обвинению человек, столько раз пренебрегавший собственной жизнью ради всеобщей безопасности. 4. Те же, кто по природе был злобен, непорядочен и склонен ко всякому мятежу, досадовали из-за необходимости оправдать его, но не знали, как бы им поступить иначе, поскольку не находили никакого явного подтверждения попытки установления тирании, по поводу чего взялись голосовать.
LXIII. Увидев это, Деций, тот самый, кто и речь произнес в сенате, и обеспечил запись предварительного постановления по поводу суда, поднялся и, повелев замолчать, сказал: «Поскольку, плебеи, за слова, сказанные Марцием в сенате, и за насильственные и надменные дела, явившиеся их следствием, патриции оправдывают его и нам также не позволяют обвинять, то послушайте, какое у вас другое деяние, помимо слов, благородный этот человек, оказывается, совершил, сколь своевольное и тираническое, и узнайте, какой ваш закон он упразднил, сам будучи частным лицом. 2. Все вы, конечно, знаете, что военная добыча, которую нам удается захватить благодаря доблести, является, как предписывает закон, общественной и право распоряжаться ею не получает не только какое-нибудь частное лицо, но даже сам военачальник[817]. Квестор[818] же, приняв ее, продает и деньги вносит в казну. И данный закон, с тех пор, как мы живем в этом городе, не только никто не нарушил, но даже не упрекнул, что он не хорош. Однако этот вот Марций, первый и единственный, пренебрег им, хотя он существовал и сохранял свою силу, и счел справедливым присвоить себе нашу, плебеи, общую добычу — в прошлом году, совсем недавно[819]. 3. Ведь когда вы совершили набег на землю анциатов и захватили много пленных, скота, зерна и много другого имущества, он ни квестору это не предъявил, ни сам не продал и не внес деньги в казну, но всю добычу разделил и подарил своим друзьям. Я утверждаю, что это деяние, несомненно, есть доказательство подготовки тирании. Как же иначе?! Он из общественных средств оказывает благодеяния своим льстецам, телохранителям и соучастникам замышляемой тирании. И я считаю, что это явное нарушение закона. 4. Так вот, пусть Марций, выступив, заявит одно из двух: или что он не разделил среди своих друзей добычу, которую захватил в неприятельской стране, или что, поступая так, он не нарушает закон. Ни то, ни другое он не сможет сказать в вашем присутствии. Ведь вы сами знаете оба обстоятельства — и закон, и случившееся, — и невозможно в случае его оправдания считать ваше решение справедливым и соответствующим клятвам. Итак, оставив венки, награды за доблесть, раны и прочие россказни, насчет этого поведай, о Марций: я же немедленно передаю тебе слово».
