Те, кто прибывал с севера по Триумфальной дороге, располагались на Ватиканском поле. Огромная стоянка раскинулась между Соляными и Номентанскими воротами и дальше, через дорогу под городской стеной там, где располагался преторианский лагерь. Люд, прибывший морем с юга и из восточных провинций, продвигался вдоль Тибра по Остийской и Латинской дорогам, расшибаясь на подступах к городу, подобно водяному потоку, который в бессилии разбивается о встретившуюся на пути преграду. Люди, повозки и животные затопили все вокруг; крики погонщиков смешивались с мычанием, ржанием и хрипом обессилевших животных; разноязыкий гомон не утихал ни днем, ни ночью.
О празднике было объявлено давно, и город, как обычно, с нетерпением ждал его, споря и ругаясь, делая прогнозы и заключая пари. Тысячи людей проводили ночи под городскими стенами в ожидании начала игр. Вино текло рекой, все веселились вместе, невзирая на происхождение, положение и возраст. Рыжеволосые кельты и бритты, наемники амазиги из Мавритании и черные, как деготь, африканцы, хатты и даки, армянские купцы с печальными глазами и греческие учителя, ахейцы и галдящие на арамейском выходцы из Иудеи дружно поругивали римлян, хулили чиновников, местные порядки, сборщиков податей. Но, как бы они ни старались, им не удавалось скрыть, как страстно, как отчаянно стремились они в этот город, как готовы были выполнять любую, сколь угодно грязную работу, лишь бы остаться здесь, и, если повезет, стать его гражданами.
В тот достопамятный день в стенах таверны вольноотпущенника Телефа, одной из многих, затерявшихся в кривых городских улочках, пировала славная компания.
Пламя лампад сотрясались от взрывов дружного смеха; стол был заставлен едой и питьем; пир катился, как по хорошо смазанным полозьям, а в воздухе витал дух Бахуса, крепко сдобренный духом чесночным. Миски из красной кумской глины были полны козьим велабрским сыром и оливками. Луканская колбаса, соленая рыба, отварное свиное вымя возбуждали аппетит. А на горячее Телеф приготовил курицу, фаршированную полбяной кашей. Еду обильно поливали острым гарумом, запивали простеньким, но забористым вином.
На лавке за столом два дакийца наперебой хвастались, как разбили наголову консуляра Сабина.
– Помнишь, – вспоминал один, расправляясь с копченой свиной лопаткой, – как мы задали жару Корнелию Фуску!
Он вытер сальные пальцы о свои длинные космы.
– Красивая была победа, Сарчебал, – подтвердил его приятель, обезображенный огромным шрамом через все лицо, и гордо продемонстрировал ладонь, начисто лишенную трех пальцев. – Вот поглядите, чего мне это стоило.
– Но согласись, – успокоил его Сарчебал, – преторианцам это обошлось куда дороже…
– Все мы рабы, – ворчливо перебил неведомо как затесавшийся в эту компанию пожилой иудей, которого здесь знали под именем Симон. – А они в этом мире хозяева. Когда они прислали нам прокуратором убийцу Гессия Флора, мой народ восстал. Было это почти тридцать лет назад. Иеросолима пала тогда. Плохо помню, но кровь была везде… Отца зарезали только за то, что он вступился за свою жену, мою мать, когда солдаты надругались над ней…
– Э…, почтенный Симон…, так ведь тебя зовут? – вступил в разговор, человек непонятной наружности, сидевший до сей поры неприметно в конце стола. – Если римляне причинили твоему народу столько горя.., позволь спросить, что ты здесь, делаешь?
– Сила на их стороне, – отговорился Симон. – Нам, маленькому народу, лучше смириться со своей участью и постараться извлечь из этого выгоду.
– Вот-вот! Вам это выгодно, и вы готовы проглотить все свои обиды и служить кому угодно верой и правдой.
В этих словах просквозил явственный душок провокации. Все знали, император боялся покушения и наводнил столицу доносчиками и провокаторами, и разговор сам собой благоразумно повернул в другое русло.
– Вы слышали, – привлек внимание другой рассказчик, – говорят, в прошлом месяце на торговый караван напали две пиратские галеры. Недалеко от Крита. Купцы уже распрощались с жизнью, как вдруг из морской пучины выплыла огромная рыба. Она проглотила один за другим пиратские корабли.
– А в майские иды статуя Юпитера внутри храма разразилась оглушительным хохотом…
Потом человек, которого звали Ватиний, рассказал историю про то, как месяц назад среди бела дня в Капитолий ударили из безоблачного неба две молнии. Одни тут же обозвали его лгуном, другие поверили, а кто-то даже подтвердил сказанное, дополнив рассказ подробностями:
– Да, да, одна ударила прямиком в квадригу Юпитера на фронтоне, а другая разбросала черепицы с крыши.
– Слыхали, Домициан потратил шестьдесят миллионов сестерциев на медь и позолоту для черепиц! – добавил кто-то.
– Лучше бы он потратил их на бедняков, – раздалось с другого конца стола.
– Рассказывали, в канун Весталий в Падуе в базилике у статуи из глаз выкатились крупные, как горошины, слезы? – вступал в разговор следующий. – Там, куда они падали, появлялись скорпионы и расползались по храму…
