Лестница выходила на широкую плоскую крышу из крепких досок. К крыше подступала крона какого-то дерева с кожистыми листьями, создавая уютный уголок. Там навалены были в кучу покрывала и подушки. Барышня легко уселась на них, потянулась как домашняя кошечка и подвинулась приглашающе. Я улёгся навзничь и позевал. Приятная истома пробежала по всему телу зыбкой волной. Шума из зала слышно почти не было; шептал слегка ветерок, наполненный ароматами южной флоры, слабо шелестели листья, да какой-то ночной певун тренькал в кустах самозабвенно.
— Тут у меня маленькое укромное местечко, — мелодично прожурчала Альбина и, как бы украдкой коснувшись моей лохматой причёски, стала невесомо перебирать её. — У меня ещё не было варвара… знакомого… Говорят, они не такие, а совсем другие… Такие все невоспитанные… Грубые… Дикие… Неистовые… — голос её становился низок до контральто, она начала дышать тяжело и прерывисто. — Да что это мы всё говорим и говорим!… — с придыханием вскричала она и вдруг навалилась, стала целовать страстно и горячо как вернувшегося с войны, что выдавало её совсем не девичью искушённость.
Я не стал упираться и всласть распробовал вкус губ озабоченной особы — в пределах так минут пяти. Но барышня и не думала прекращать процесс усиленного лобзания. Она крепко стискивала меня с неженской силою и выделывала губами такие антраша, которые свойственны разве что голодной пиявке. При том барышня низко мычала как недоенная корова.
Я с трудом вырвался из цепких объятий и, решив, что с прелюдией можно заканчивать, потеребил Альбину за одежду.
— Ага… сейчас… — догадливо прошептала она и, поднявшись на колени, стала быстро разоблачаться. Оказавшись голою, она не дала мне времени рассмотреть её прелести, а тут же притиснула к себе крепко, при том горячечно зашептав всё о тех же сильных и грубых варварах.
Я поудобнее облапил сладострастницу и мельком посмотрел в просвет между листвой. В саду на дорожке маячил неподвижно стоявший преторианец. За спиной его зашевелились кусты, какие-то тёмные тени выскользнули оттуда, кинулись с разных сторон на часового, навалились; блеснул металл.
Альбина, ухнув утробно, принялась наступательно заламывать меня назад, кусая в шею не хуже вурдалака.
— Подожди!… — прошипел я, с трудом вырываясь из плотного захвата.
— Ну ты!… Ба!… А мне говорили!… — начала в полный голос стенать барышня.
— Тихо!… — я быстро зажал ей рот. — Туда смотри!
В саду на дорожке накапливались тёмные силуэты, крались мелкими перебежками к дому. Под кустами, неестественно разбросав ноги, валялся преторианец.
— Это кто же?… — довольно-таки глупо спросил я, и без того догадываясь о природе лазутчиков. Острая тревога пронзила мгновенно.
Барышня отпихнула мою руку и пролепетала что-то испуганно.
— Так это ж вражьи силы, — ответил я сам себе и, схватив Альбину за локоть, выпалил: — Бежим в дом! Надо предупредить!
— Так я ж не одета! — прошипела она чисто по-женски.
Я чертыхнулся, вздохнул поглубже и как в омут головой сорвался с места. Пролетев с немалым грохотом лестницу и едва не организовав кубаря, я притормозил на террасе, лихорадочно соображая о дальнейшем своём наилучшем пути. А тени уже собрались в плотный поток, приближавшийся неотвратимо со зловещим шорохом. Вовремя сообразив, что в коридоре мне плутать и плутать, я одним каскадёрским движением махнул через оградку террасы вниз, врезался в кусты и приземлился неловко на карачки, после чего пробежался на них самых, не поспевая за собственным стремлением скоростного маневра. Кожа на шее напряглась зябко, мерзкий ужас попытался сковать тело, кровь тяжко забухала в висках; как гром раздался гортанный крик, просвистело надо мной что-то, ударившись со звоном о стену. Я подскочил как на батуте и на сплошном адреналине, держась стенки, рванул в зал, где залихватски шумели гости, повизгивали женщины и протяжно дудели дудки. Тени, не скрываясь более, с топотом понеслись за мной.
Перемахивая через ступеньки, я взлетел по лестнице и, не останавливаясь, чесанул по залу — поближе к коллегам — сбивая на своём пути как кегли пьяных гостей и выкаблучивавшихся повсеместно танцорок. Коллеги заметили меня, стали показывать пальцами и беспечно веселиться.
— Тревога!! — из-за всех сил заорал я, сбиваясь на хриплый, какой-то совершенно гнусный фальцет и отчего-то размахивая руками как потерявшийся Робинзон.
Но тут мирную какофонию гулянки прорезал панический крик; сейчас же закричали со всех сторон, загремела, падая, мебель, зазвенела посуда, а сзади разнёсся обширно и наступательно гортанный рёв.
