Тяжёлые портьеры, прикрывавшие дверь в дальнем конце террасы, покачнулись, раздвинулись, и на террасу выбежала огромная собака, напоминавшая мраморного дога. Увидев нас, она остановилась, шумно принюхалась, утробно зарычала и, стуча кривыми когтями по мозаичному полу, направилась к нам. Вид зверя не внушал доверия, поэтому коллеги зашевелились неуверенно; кто-то на всякий случай щёлкнул предохранителем. Лёлик, сидевший с краю, бочком слез со скамейки и, пробормотав что-то о командирах, которые должны командовать сзади, спешно переместился за наши спины. Оказавшийся на переднем рубеже Раис опасливо привстал, умильно заулыбался, собрав морщинки у узких щёлок, куда спрятались его испуганные глаза, и с ласковым бережением залепетал:
— У-тю-тю, собачечка, что ты, что ты!… — при этом вытягивая как бы невзначай из-за пояса топорик навроде последнего аргумента нашего извечного миролюбия.
— Фйють, фйють!… — раздался за теми же портьерами призывный свист, отчего собака, уже совсем было собравшаяся попугать нас своими жёлтыми клыками, резво переменила намерения и, совершив оверштаг, подбежала, виляя крысиным хвостом, к вышедшему на террасу гражданину в белой тунике с пурпурной сенаторской каймой и длинными рукавами, по краям которых болталась пышная бахрома. Руки гражданин держал заткнутыми за блестевший золотыми бляхами пояс, свисавший свободно и небрежно как у разнузданного дембеля.
Гражданин был сухощав, широкоплеч, и высок — для местного малорослого племени. На его голове чуть набекрень размещался пышный лавровый венок, под которым просматривалась обширная плешь.
Римлянин похлопал пса по костлявой башке, неторопливо подошёл к креслу, разместился в нём по-хозяйски и широко нам улыбнулся, как было когда-то положено улыбаться дежурным пионерам при встрече официальной делегации.
Боба стеснительно ухмыльнулся в ответ и вдруг тихо, но убедительно ляпнул:
— А у нас лаврушку в похлёбку кладут…
У римлянина физиономия стала вытягиваться, но он быстро взял себя в руки, вновь приветливо улыбнулся и заговорил глубоким бархатным баритоном прирождённого оратора:
— Судя по вашим манерам и одеяниям, вы прибыли к нам издалека. А я, как лицо, наделённое волей римского народа и сената верховной властью, несу ответственность за то, чтобы наши гости ни в чём не испытывали неудобств и прочих недоразумений.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил его Джон, а затем учтиво осведомился: — Насколько мы понимаем, это ты — Гай Юльевич Цезарь?
Римлянин на миг озадачился, но затем, ещё шире заулыбавшись, утвердительно кивнул. Коллеги, и без того разглядывавшие римлянина как занятный музейный экспонат, стали пялиться на него уж и вовсе безо всяких церемоний.
Надо сказать, было довольно-таки странно видеть наяву человека, чьё имя в умственном нашем понимании было накрепко связано с героико-историческими эпопеями, запечатлёнными в учебниках и романах, тем более, так сказать, бытовой Цезарь внешностью своей на героя особо не тянул, а более походил на ушлого бухгалтера.
Имел он суровую линию тонкогубого рта, горбатый вислый нос, крепкий подбородок и выпуклые скулы, внушительный лоб с залысинами, плавно переходивший в плешь, которую обрамляли скудные остатки волос, росших жидкими прядями цвета застарелой горчицы. Лицо его было изрезано морщинами и имело тот кирпичный оттенок, который присущ как проводящим долгое время на открытом воздухе, так и солидным любителям тёмного пива. Так что внешностью Цезарь обладал довольно-таки заурядной, и вот только глубоко посаженные чёрные глаза его смотрели со спокойной властностью привыкшего повелевать.
— Итак, вы чужестранцы, — утвердительно молвил Цезарь, прерывая затянувшееся молчание. Одной рукой он теребил себя за подбородок, а другой поглаживал по башке собаку, примостившуюся подле него.
— Твоя проницательность сродни твоему величию, Цезарь, — на всякий случай заявил я на патетический манер.
(Кстати, хочется к слову заметить, что тыканье исторической особе — это вовсе не признак нашего вопиющего бескультурья, а следование тогдашним оборотам речи, ибо именовать уважаемую личность во множественном числе тогда ещё принято не было.)
Цезарь посмотрел на меня с видом начальника, ещё не дозревшего до понимания утончённых образцов ненавязчивой лести, и, кашлянув, продолжил:
— Ну что же! Я очень рад тому, что наш великий Рим почтили своим посещением столь представительные и солидные мужи, — при этом он сладко поулыбался и покивал головой.
— Да уж нет! — вмешался напористо Джон. — Это мы преисполнены громадного удовлетворения и прочих чувств от посещения сего славного города и особенно от натурального лицезрения его выдающегося и заслуженного государственного деятеля.
Данный дифирамб пришёлся уже впору. Цезарь осоловело ухмыльнулся и довольно засопел, но быстро собрался и как бы ненароком спросил:
— А давно ли вы изволили прибыть в Рим?
— Да, пожалуй, не так давно, сколько недавно, — уклончиво ответил я.
Цезарь подумал и решил подобраться с другого бока, пытаясь ненавязчиво разобраться с нашим происхождением:
— А давно ли находитесь в пути?
