Римский сад полностью

С Авджелой все было в порядке. Просто она, наверное, рисовала и уронила кружку с молоком, которая разбилась на тысячу осколков. Но с Анджелой все было в порядке, она по-прежнему сидела в кресле, подложив под зад подушки, чтобы оказаться повыше.

Франческа почувствовала тепло и радость, неудержимую радость, совершенную радость, ее грудь распирало от счастья. С Анджелой все хорошо. С ее девочками все хорошо. Только это имело значение. Ей захотелось смеяться.

— Дорогая, как я тебя лю…

Как я тебя люблю.

Чего-то не хватало. Чего-то важного.

Где они? Она искала взглядом. Шарила из стороны в сторону. Потом увидела.

На полу. Вся моя работа.

Все, что ей удалось нарисовать со дня переезда. Все эскизы для ее книги. Все идеи и усилия. Ее сущность целиком. Всё испорчено.

Она рухнула на пол рядом с набросками, Эмма все еще на руках. Мои рисунки. Моя работа. Моя сущность. Они упали на пол (или эта сбросила их специально?) вместе с кружкой. Они были насквозь мокрыми, размокшими, в молоке. Ни на что не годными. От нарисованной девочки не осталось и следа, только скользкая жидкость. Франческа стояла и смотрела на листы бумаги, не имея смелости поднять их, как если бы это был маленький труп.

Она посмотрела на Анджелу, которая все еще что-то бормотала, сидя в кресле (ты, неблагодарная, ты хоть знаешь, что наделала). Франческа смотрела на существо, которое сама породила, на свою плоть и кровь, вышедшую из ее тела, но которой не было никакого дела до счастья матери, до целостности ее рассудка. Никакого дела до нее. Анджела все еще напевала мелодию из «Маши и Медведя», будто это не она только что разрушила всё. Франческа почувствовала, как что-то зарождается внутри нее, что-то не поддающееся контролю. Она встала.

— Ты понимаешь, что натворила, а?! — заорала она, вне себя от злости.

Анджела продолжала петь (хотя бы заткнись, помолчи хоть один гребаный раз; почему ты проснулась? почему ты, черт тебя дери, так долго не позволяла мне заниматься тем, чем я хочу, маленькая сучка? я тоже существую-существую-существую, не только ты).

— Послушай меня!

Но Анджела продолжала рисовать. Франческа смотрела на нее и ненавидела больше, чем когда-либо кого-либо ненавидела на всем белом свете.

— Заткнись, иначе я тебя навсегда заткну!

Она дрожала.

Внутри клокотал гнев, который мог бы вырвать с корнем все эти долбаные дома в этом долбаном дворе и всех, кто в них живет, и все это долбаное…

— Ты понимаешь, что натворила? Ты, дрянь! — кричала она на дочь. Эмма, все еще на руках, начала хныкать.

— Ай, — сказала она.

Франческа ничего не замечала. Ей было все равно.

— Посмотри на меня, Анджела! Посмотри, что ты сделала!

Но девочка продолжала рисовать. Франческа ничего перед собой не видела.

Она схватила запястье Авджелы, держащей в руке кисточку. Сжала его. Сильно. Красный браслет на запястье казался еще более красным, невыносимо красным.

Она сжала еще сильнее. Она ничего не чувствовала. Она больше не слышала, плакали девочки или молчали. Она сжала сильнее. Потянула. Кисточка выпала из руки дочери.

— Мама! Ты делаешь мне больно! — послышался крик Анджелы.

Но ей было все равно («Сжимай, сжимай, — сказал дом. — Сжимай сильнее, со всей силы»). И она сжимала, сжимала, и продолжала сжимать, и, о да, она продолжала сжимать это маленькое запястье, пока…

Телефон в комнате девочек снова зазвонил.

Это было похоже на пробуждение от гипноза. Рука ослабила хватку. Если не считать звонящего телефона, в комнате воцарилась полная тишина, будто дом затаил дыхание, чтобы точно понять, в какой момент он потерпел поражение.

Эмма смотрела на Франческу широко раскрытыми глазами, слезы текли по ее щекам, в глазах было отчаяние, но она больше не плакала.

Анджела в ужасе уставилась на мать, ее рука бессильно лежала на столе, будто она не могла пошевелить ею. Боже мой, что я наделала. Боже мой, что я думала (я тебя навсегда заткну). Боже, что со мной происходит. Что я собиралась сделать (и сделала бы, содрогаясь заметила она). Боже мой, малышка, прости меня.

— Прости меня, дорогая.

Она сделала шаг по направлению к Анджеле, но девочка испуганно отпрянула. Она не переставала пялиться на мать (дети все знают — перестань так на меня смотреть, пожалуйста). Она не плакала.

На ее запястье отпечаталась темная полоса (похоже на след от удушения). Анджела не двигала рукой.

Боже мой, Анджела, боже мой. Мама, где ты? Что мне теперь делать? Ее сотрясала непроходящая дрожь.