Римский сад полностью

Сердце Франчески разлетелось на тысячу осколков, и каждый осколок пробил насквозь один из жизненно важных органов. Ноги отнялись, дыхание, голос, кровь — все застыло. Она вспомнила кое-что, эта мысль словно выбралась из своего тайного убежища. Из памяти всплыло: она подумала «этот глупый кот», а потом кот умер. Кто его убил?

Кто-то.

Ты уверена?

Моя девочка. Больше не было внешнего и внутреннего, «сейчас» и «потом», были только тысячи ужасных образов, которые обрушились на нее. Девочка. Моя девочка. Где Анджела? Массимо написал в записке, что Анджела осталась дома, дома с ней, и спала. Почему она не пошла проверить, спит ли ее дочь? И что делала до того, как очутилась в гостиной, перед диваном? Что я натворила, что?

Боже, прошу тебя, что я сделала? Ничего не помню.

А потом к ней вернулась мысль, прежде приходившая тысячу раз. Здесь никогда ни с кем ничего не происходит, ничего хорошего, ничего плохого. Никогда.

Почему ничего ни с кем не происходит? Пусть даже что-то плохое, лишь бы что-то произошло.

Что-то плохое.

Что она натворила?

Вспомни, вспомни все, что было до этого. Все началось с криков Анджелы: «Мама, ты делаешь мне больно!» — и она, пылая ненавистью, сжимала, сжимала — что, что она сжимала?

Это был сон, просто сон. Это обязан быть сон.

А потом Франческа оказалась перед диваном, на столе — ноутбук с рисунками, и она не помнила, что работала над ними когда-нибудь…

«Мама! Нет! Помогите!» — вернулся еще один фрагмент воспоминаний.

Нет. Нет. Это невозможно. Невозможно, чтобы я… Это просто сон.

Провал в памяти. Но что она делала тогда?

Как могла не обратить внимание на Анджелу, спящую в своей комнате? Но что, если она обратила?

И пошла туда, к дочери… Только именно этот отрезок времени не сохранился в памяти. Что произошло в детской? Она что-то сделала с Анджелой? (Закрой рот, иначе я тебя навсегда заткну.) В голове пусто. Что она натворила? Что я натворила.

(«Мама, нет! Помогите!» — а она сжимает… запястье… или шею?) Но нет. Это был просто сон.

Что я с ней сделала?

Дом сказал: «Во всем виноваты девочки». Франческа согласилась: «Во всем виноваты девочки».

— Моя дочь! — закричала она, с колотящимся о ребра сердцем.

Маленький красный браслетик.

Крик поднялся из живота, оттуда, где зарождается весь ужас и вся любовь.

Не может быть. Только не Анджела. С Анджелой ничего не могло случиться. Я бы никогда не причинила боль Анджеле. Ни ей, ни Эмме (ты уверена? ты уверена? а те крики, которые ты слышала? — они были в моей голове, только в моей голове). Нет, этого не может быть. Ее дочь дома, в целости и сохранности. Конечно. Так должно быть. Она не могла причинить ей боль. Она мать, а матери… Итак, что ты делала? Что стерлось из памяти? Или никогда не появлялось в ней. Ты проснулась, пошла проверить, спит ли Анджела, и…

И?

Нет.

— Девочка! Девочка! — продолжали кричать жильцы кондоминиума.

Замолчите.

Сходи посмотри. Посмотри на этот красный браслет. Посмотри, почему все кричат «девочка!».

Нет. Нет, нет. Ее девочка не выходила во двор, ее девочка была дома, одна. Так должно быть. И ей надо вернуться. Она должна позаботиться о своей дочери. С ее дочерью все в порядке, все в порядке, все в порядке, она спит дома, довольная, счастливая, невозможно, чтобы за свой единственный — единственный — миг безмятежности: кофе, моя работа, человек, с которым можно поговорить, пришлось расплачиваться трагедией. Да, но что она делала перед этим?

Это невозможно.

Сходи посмотри. Ты должна понять, почему во дворе кричат. Сходи посмотри на тот красный браслет.

Нет.

Ты поэтому боишься смотреть?

Нет. Моя дочь в порядке. Я иду к дочери.

Красный браслет, валяющийся на земле, магнитом притягивал ее к себе, но Франческа вырвалась из-под его власти и обрушилась на себя со звериной яростью. Ты не можешь убежать! Надо набраться смелости и посмотреть на браслет, понять, кто эта девочка…

Нет. Она не моя дочь. Я должна пойти к дочери.