Едва я упомянул о появлении мистера Кэмпбела, Джарви встал, сильно удивленный, и зашагал по комнате, восклицая:
— Опять Робин!.. Роберт сошел с ума, просто спятил, рехнулся! Роб дождется, что его повесят, и позор падет на всю его родню. Разговоров тогда не оберешься! Мой отец, почтенный декан, выткал его первые штаны, — а теперь, чёрт возьми, декан Триппи, сучильщик каната, сплетет ему последний галстук! Да! Бедный Робин идет прямой дорогой к виселице… Но продолжайте, продолжайте, — послушаем, чем это кончилось.
Я старался вести свое изложение как можно обстоятельней; но мистер Джарви всё же находил в нем кое-какие неясности, пока я не вернулся вспять и не рассказал, хоть и очень неохотно, всю повесть о Моррисе и о встрече с Кэмпбелом в доме судьи Инглвуда. Мистер Джарви серьезно выслушал всё до конца и довольно долго хранил молчание, когда я закончил рассказ.
— Теперь я должен, мистер Джарви, попросить относительно всех этих дел вашего совета, который я уверен, укажет мне верный путь, как мне поправить дела моего отца и оградить мою собственную честь.
— Вы правы, молодой человек, вы правы, — сказал достойный олдермен, — всегда обращайтесь за советом к тому, кто старше вас и умнее; не уподобляйтесь нечестивому Ровоаму, который держал совет с кучкой безбородых юнцов, обходя старых советников, сидевших у ног отца его Соломона[180] и, несомненно, причастных к мудрости его, как справедливо заметил мистер Мейклджон в своей проповеди на текст из соответственной главы. Но я ничего не желаю слышать о «чести» — мы знаем здесь только кредит. Честь — человекоубийца и кровожадный буян, затевающий драки на улицах; а кредит — достойный, честный горожанин, который сидит дома у огня и следит за своим котелком.
— Совершенно верно, мистер Джарви, — сказал мой друг Оуэн, — кредит — это итог баланса; если б только мы могли его спасти, какой угодно ценой…
— Вы правы, мистер Оуэн, вы правы; вы говорите хорошо и мудро; и, я надеюсь, мячи у нас пойдут, как надо, хотя сейчас они и забирают немного вкось.[181] А что касается Робина, я держусь того мнения, что он, если это будет в его силах, поможет юноше. У него доброе сердце, у бедного Робина; и хоть я потерял по его прежним обязательствам двести фунтов стерлингов и не очень-то надеюсь получить назад даже и ту тысячу шотландских фунтов, которую он мне сейчас обещает, — я всё-таки всегда повторю, что Робин с каждым готов поступить по справедливости.
— Значит, я могу, — спросил я, — считать его честным человеком?
— Гм!.. — откликнулся Джарви, осторожно откашливаясь. — Да, он по-своему честен — честностью горца; честен, как говорится, на свой манер. Мой отец, декан, всегда, бывало, смеялся, объясняя мне, откуда взялась такая присказка. Некто капитан Костлет вечно говорил о своей преданности королю Карлу, и клерк Петтигру (вы услышите еще о нем немало занятных историй) спросил капитана: каким же это он манером служил королю, сражаясь против него под Вустером[182] в армии Кромвеля? Но капитан Костлет был боек на язык; вот он и ответил, что служил королю «на свой манер». Отсюда и пошла присказка.
— И вы полагаете, — сказал я, — что Кэмпбел сможет услужить мне «на свой манер» и что я смело могу ехать на назначенное им свидание?
— По-моему, откровенно говоря, стоит попытаться. Вы видите сами, оставаться здесь вам небезопасно. Пройдоха Моррис получил место при таможне в Гриноке — в портовом городке на Форте, неподалеку отсюда; и хотя всему свету известно, что он двуногая тварь с гусиной головой и цыплячьим сердцем, которая разгуливает по пристани и пристает к добрым людям со всякими разрешеньями, клеймами, пломбами и прочими скучными материалами, — всё же, если он подаст жалобу, всякий судья посодействует ему, и вы можете очутиться за решёткой, что вряд ли хорошо отразится на делах вашего отца.
— Верно, — заметил я, — но едва ли я исправлю их, если уеду сейчас из Глазго, откуда, по всей вероятности, Рэшли будет вести свои происки, и доверюсь сомнительной поддержке человека, о котором я только и знаю, что он боится правосудия и, бесспорно, имеет на то веские причины, — человека, который, к тому же, ради тайной и, вероятно, опасной цели состоит в тесной связи и союзе с возможным виновником нашего разорения.
— Ох, вы строго судите Роба, — сказал достойный олдермен, — строго вы его судите, мой бедный мальчик. Всё дело в том, что вы совсем не знаете Верхнюю Шотландию — Горную Страну, как мы ее зовем. У горцев совсем другой уклад, чем здесь, у нас; нет у них ни мирового суда, ни выборных судей, ни городских старшин, которые запрещали бы обнажать попусту меч и соблюдали бы закон, как соблюдал его мой отец, достойный декан, — упокой господь его душу! — и, смею сказать, как соблюдаю я сам в настоящее время вместе с прочими членами нашего глазговского городского совета. А у горцев — как лэрд приказал, так тому и быть; они не знают иного закона, кроме длины своего клинка. Палаш у них истец, а щит ответчик; кто сохранил голову на плечах, тот и прав, — другой правды в Горной Стране не найти.
