— Сэр, вам это сейчас покажется простым и очевидным, как палка Питера Пасли. Допустим, что в каждом приходе занято в среднем пятьдесят плугов, — это совсем немало, если вспомнить, на какой жалкой почве приходится работать этим беднякам, — и что в нем хватает пастбищ на соответственное количество упряжных лошадей и быков и на сорок — пятьдесят коров; так вот, положим на обслуживанье этих плугов и скота семьдесят пять семей, по шесть душ в каждой, да накинем для круглого счета еще пятьдесят: итого получим пятьсот человек на приход — ровно половина населения! — занятых трудом и способных кое-как прокормиться коркой хлеба да кислым молоком. Но хотел бы я знать, что должны делать остальные пятьсот?
— Боже милостивый! — вскричал я. — Но что же они всё-таки делают, мистер Джарви? Меня бросает в озноб, когда я подумаю, в каком они положении.
— Сэр, — ответил почтенный олдермен, — вас и не так бы еще зазнобило, доведись вам пожить с ними бок о́ бок. Допустим даже, что половина из них может честно заработать кое-что в Нижней Шотландии, нанимаясь в пастухи, помогая при уборке сена и хлеба, на разных промыслах, — всё же остается еще много сотен и тысяч длинноногих горцев, которые не находят работы и слоняются, побираясь,[185] по своим знакомым или живут, выполняя повеления лэрда, правые и неправые. А кроме того, многие сотни горцев спускаются к границе Низины, где есть, что взять, и живут воровством, разбоем, уводом скота, всяческим хищничеством, — обстоятельство весьма прискорбное для христианской страны. И что хуже всего: они этим гордятся! На их взгляд, угнать стадо чужого скота есть доблестный подвиг, который больше подобает «порядочному человеку», как величают себя эти разбойники, нежели честный поденный труд ради куска хлеба. А лэрды ничуть не лучше этих голодранцев; они, правда, не приказывают им воровать и разбойничать, но и не запрещают. Чёрта с два — запретить! После любой проделки они укрывают их или разрешают им укрываться в своих лесах и горах и замках. Каждый лэрд содержит при себе столько бездельников одного с ним имени, или, как мы говорим, клана, сколько он может навербовать и прокормить, — или, что одно и то же, всех, кто может каким бы то ни было способом, честным или бесчестным, сам промыслить себе хлеб около него. И вот они бродят с ружьем и пистолетом, с ножом и дурлахом,[186] готовые по первому слову лэрда нарушить мир в стране; и в этом несчастие Горной Страны, которая и сейчас, как и тысячу лет назад, всегда была гнездом самых отъявленных, самых нечестивых беззаконников, постоянно тревоживших благонравное население долин по соседству, таких, как наш западный Лоуленд.
— А этот ваш родственник и мой друг — он один из таких крупных владельцев, содержащих при себе небольшое собственное войско? — спросил я.
— О нет, — сказал олдермен Джарви, — он не принадлежит к знати, к вождям, как у нас их зовут, вовсе нет. Но всё же он хорошего рода, прямой потомок старого Гленстрея, — мне, понятно, известна его родословная: ведь он мой близкий родственник и, как-никак, отпрыск благородного шотландского корня, как я уже говорил, хотя, смею вас уверить, я не придаю значения этой чепухе: это всё равно что отсвет месяца на воде; одни, как мы говорим, очески. Но я могу показать вам письма от его отца, потомка Гленстрея в третьем колене, к моему отцу, декану Джарви (благословенна будь его память!), которые все начинаются словами: «Дорогой наш декан», и подписаны: «ваш любящий, готовый к услугам родственник». Почти во всех этих письмах речь идет о деньгах, взятых в долг, так что покойный декан хранил их как документ и свидетельство; он был предусмотрительный человек.
— Но если ваш родственник и не принадлежит к их вождям или патриархальным предводителям, о которых мне немало рассказывал мой отец, — вернулся я к своей теме, — то всё же он пользуется в Горной Стране большим влиянием, не правда ли?
— Что верно, то верно: от Леннокса до Брэдолбена нет более известного имени. Робин был когда-то преуспевающим, трудолюбивым скотоводом, какого встретишь одного на десять тысяч. Любо-дорого было смотреть, когда он в перепоясанном плаще и брогах, с круглым щитом за спиной, с палашом и кинжалом у пояса шел следом за сотней горных бычков и двенадцатью молодцами, такими же косматыми и дикими, как погоняемый им скот. В делах он был всегда справедлив и вежлив; и если ему казалось, что мелкий торговец, бравший у него скот на перепродажу, плохо заработал, он возмещал ему из собственного барыша. Я знаю случаи, когда он отдавал таким образом по пять шиллингов с фунта.
— Двадцать пять процентов, — сказал Оуэн. — Высокий процент!
