Роб Рой полностью

— Да, моя совесть! — повторил Кэмпбел, или Мак-Грегор, или как там его звали в действительности. — Она во мне еще сохранилась, мистер Осбальдистон, и в этом, пожалуй, я имею над вами преимущество. А наше знакомство… Если вы знаете, что я собой представляю, то вам известно также, что сделало меня таким, каков я есть; и как бы вы на это ни смотрели, я б не поменялся положением с самым гордым из угнетателей, заставивших меня признать своим домом поросшие вереском скалы. Но кто такой вы, мистер Рэшли, и какое у вас оправдание, если вы стали тем, что вы есть, — это тайна вашего сердца и судного дня. А теперь, мистер Фрэнсис, разожмите руку, потому что он сказал вам правду: судьи для вас опасней, чем для него; и если бы даже ваше дело было прямым, как стрела, он нашел бы способ очернить вас. Так что разожмите руку и оставьте в покое его ворот, как я уже сказал.

Свои слова он поддержал действием, таким неожиданным и быстрым, что сразу освободил Рэшли из моих рук, и для большей безопасности заключив меня, несмотря на всё мое сопротивление, в свои геркулесовы объятия, воскликнул:

— Пользуйтесь минутой, мистер Рэшли. Покажите, что пара ног стоит двух пар рук; вам не впервой.

— Благодарите этого джентльмена, мой любезный родственник, — сказал Рэшли, — за то, что я не выплатил вам полностью свой долг; и если сейчас я от вас ухожу, то лишь в надежде, что скоро мы встретимся с вами опять, но уже в такой обстановке, где нам не помешают.

Он поднял свою шпагу, вытер ее, вложил в ножны и скрылся за кустами. Шотландец, отчасти силой, отчасти увещанием, помешал мне кинуться за ним; и в самом деле, я начинал понимать, что этим я всё равно ничего не достиг бы.

— Не есть мне хлеба, если это не так! — сказал Кэмпбел, когда после некоторой борьбы, в которой доказал свое решительное превосходство в силе, он убедился, что я готов стоять спокойно. — Отроду не встречал я такого бешеного мальчишки! Я бы высек первейшего человека в стране, если б он доставил мне столько возни, сколько вы. Куда вас несет? Хотите полезть за волком в его берлогу? Знайте же, юноша, он расставил вам старую ловушку — подбил таможенную крысу Морриса поднять опять ту старую историю, — а здесь я не выступлю свидетелем в вашу пользу, как у Инглвуда, не ждите! Мне вредно для здоровья наведываться к судьям из породы вигаморов.[176] Ступайте вы домой, как пай-мальчик, нырните поглубже и ждите, пока спадет волна. Старайтесь не попадаться на глаза Рэшли и Моррису и этой скотине Мак-Витти. Помните о клахане Аберфойле, как был у нас уговор, — и, вот вам слово джентльмена, я вас не дам в обиду. А до нашей встречи держитесь потише. Я должен выпроводить Рэшли из города, пока он чего-нибудь не натворил, — где он покажет свой нос, там всегда жди какой-нибудь пакости. Помните: клахан Аберфойл!

Он повернулся и ушел, оставив меня одного размышлять о моих странных приключениях. Первой моей заботой было оправить на себе одежду и снова накинуть плащ, уложив его складки так, чтобы они скрывали кровь, струившуюся из правого бока. Едва я это сделал, как сад начал наполняться группами студентов, — видимо, занятия окончились. Я, разумеется, поспешил уйти, и по дороге к мистеру Джарви (до обеда оставалось недолго) я остановился у маленькой, невзрачной лавки, вывеска которой сообщала, что в ней обитает Кристофер Нилсон, хирург и аптекарь. Я попросил маленького мальчика, растиравшего в ступке какое-то снадобье, исхлопотать мне прием у многоученого фармаколога. Мальчик отворил дверь в заднюю комнату, где я увидел веселого старичка, который недоверчиво покачал головой, когда я, не задумываясь, рассказал ему какую-то басню о том, как я упражнялся в фехтовании и был случайно ранен, потому что у моего противника соскочила пуговица с острия рапиры. Приложив к моей пустяковой ране корпию и что-то еще, что он считал полезным, аптекарь заметил:

— На рапире, нанесшей эту рану, никогда и не было пуговицы. Эх, молодая кровь! Молодая кровь! Но мы, хирурги, умеем держать язык за зубами. Не будь на свете горячей крови да больной крови, что сталось бы с двумя учеными сословиями — аптекарей и хирургов?

Высказав это нравственное соображение, он отпустил меня; и я после этого не ощущал особой боли или беспокойства от полученной мною царапины.