— Сейчас встану, джентльмены, — сказал я, желая выгадать как можно больше времени. — Не прибегайте к насилию и разрешите мне посмотреть на ваш ордер: если он законный и составлен по всей форме, я не буду сопротивляться.
— Боже, храни великого Георга, нашего короля! — провозгласил Эндру. — Я говорил вам, что вы не найдете здесь никаких якобитов.
После всяческих проволочек я был, наконец, вынужден открыть дверь, которую иначе взломали бы.
Вошел мистер Джобсон с несколькими помощниками, среди которых на первом месте держался младший Уингфилд, коему, несомненно, тот и был обязан своими сведениями, и предъявил свой ордер, направленный не только против Фредерика Вернона, осужденного изменника, но также против Дианы Вернон, девицы, и Фрэнсиса Осбальдистона, джентльмена, обвиняемого в сокрытии их преступления. Случай был из тех, когда сопротивляться было бы безумием; поэтому, выговорив отсрочку в несколько минут, я изъявил готовность отдаться в руки властей.
С болью в сердце увидел я затем, как Джобсон направился прямо в комнату мисс Вернон, и узнал, что оттуда он без колебания и задержки прошел в помещение, где спал сэр Фредерик.
— Заяц улизнул, — сказал этот мерзавец, — но след еще не простыл — ищейки схватят его за задние ноги.
Донесшийся из сада стон возвестил, что его предсказание оправдалось. Через пять минут в библиотеку вошел Рэшли с двумя пленниками — сэром Фредериком Верноном и его дочерью.
— Лисица, — сказал он, — вспомнила свою старую нору, но не подумала, что предусмотрительный ловец может ее заложить. Я не забыл садовую калитку, сэр Фредерик, или, если этот титул больше вам по вкусу, — благороднейший лорд Бьючэмп.
— Рэшли, — сказал сэр Фредерик, — ты гнусный негодяй!
— Я больше заслуживал этого названия, сэр баронет — или, простите, милорд, — когда под руководством опытного наставника стремился разжечь гражданскую войну в сердце мирной страны. Но я сделал всё, что было в моих силах, — сказал он, возведя очи к небу, — во искупление моих ошибок.
Больше я не мог сдержаться. Я хотел молча наблюдать их встречу, но тут почувствовал, что должен заговорить или умереть.
— Если есть в аду, — проговорил я, — облик отвратительней всех других, то это облик подлости, лицемерно прикрытый маской.
— A-а! Мой любезный кузен! — сказал Рэшли, подойдя ко мне со свечой и оглядывая меня с головы до ног. — Добро пожаловать в Осбальдистон-Холл! Извиняю вашу желчную злобу: тяжело в одну ночь потерять родовое поместье и любовницу: ибо мы пришли вступить во владение этим бедным домом от имени законного наследника, сэра Рэшли Осбальдистона.
От меня не укрылось, что, бравируя таким образом, Рэшли с трудом подавлял чувства и злобы и стыда. Но состояние его духа обнаружилось явственней, когда к нему обратилась Диана Вернон.
— Рэшли, — сказала она, — мне вас жаль; потому что, как ни велико то зло, которое вы пытались причинить мне, и зло, причиненное вами на деле, я не могу ненавидеть вас так сильно, как я вас презираю и жалею. Совершенное вами сейчас было, может быть, делом одного часа; но оно до последнего вашего дня будет давать вам пищу для размышлений, — а каких, это знает ваша совесть, которая никогда не найдет облегчения во сне.
Рэшли прошелся по комнате, остановился в стороне у столика, на котором стояло еще вино, и дрожащей рукой наполнил большой бокал; но, поняв, что мы заметили его дрожь, он подавил ее усилием воли и, глядя на нас с напряженным, вызывающим спокойствием, поднес бокал ко рту, не пролив ни капли.
— Это старое бургонское моего отца, — сказал он, — переводя взгляд на Джобсона, — я рад, что оно не всё еще выпито… Вы подберете достойных людей, чтоб они управляли от моего имени домом и поместьем, этого старого пройдоху дворецкого и безмозглого мошенника-шотландца надо выбросить вон. А этих особ мы препроводим сейчас под стражей в более подобающее для них место. Заботясь о вашем удобстве, — добавил он, — я велел заложить вашу старую семейную карету, хотя мне небезызвестно, что леди не страшится иногда странствовать в ночную сырость и верхом и пешком, лишь бы цель путешествия была ей по вкусу.
Эндру ломал руки:
— Я только сказал, что мой господин разговаривает, верно, с призраком в библиотеке… а мерзавец Лэнси не постыдился предать старого друга, который двадцать лет каждое воскресенье пел с ним псалмы по одному псалтырю!
