Он свистнул, его шайка собралась вокруг него; и, умчав с собою Диану и ее отца, они почти мгновенно скрылись в гуще леса. Кучер и форейтор при первых же выстрелах бежали, бросив лошадей; но те, натолкнувшись на преграду, как стали, так и стояли — совершенно смирно, к счастью для Джобсона, потому что при малейшем их движении колесо переехало бы ему грудь. Первой моей заботой было поднять его на ноги, так как негодяй был до того перепуган, что ни за что не встал бы собственными стараньями. Затем, приказав законнику твердо запомнить, что я не принимал участия в освобождении арестованных и сам не воспользовался случаем бежать, я приказал ему пойти к замку и позвать на помощь раненым кого-нибудь из своих людей, оставленных там. Но страх в такой мере завладел Джобсоном, отняв у него всякое соображение, что несчастный был неспособен тронуться с места. Тогда я решил пойти сам, но на дороге споткнулся о тело человека — мертвого, как я подумал, или умиравшего. Но то был Эндру Ферсервис, целый и невредимый, как в лучшие часы своей жизни, — а лежачее положение он принял, чтоб избежать близкого знакомства с палашом, кинжалом или пулями, которые в течение двух или трех минут действительно летели со всех сторон. Я так обрадовался, разыскав его, что не стал допытываться, как он сюда попал, а только велел ему идти за мной и помочь мне.
В первую голову мы занялись Рэшли. Он застонал при моем приближении столько же от ярости, сколько от боли, и закрыл глаза, как будто решил, подобно Яго, не вымолвить больше ни слова. Мы подняли его, положили в карету и ту же любезность оказали другому раненому из его отряда, лежавшему на поле битвы. Затем я кое-как втолковал Джобсону, что он тоже должен сесть в карету и поддерживать сэра Рэшли. Он повиновался, но с таким видом, точно не вполне понимал мои слова. Мы с Эндру повернули лошадей и, растворив ворота в аллею, медленно повели упряжку обратно к Осбальдистон-Холлу.
Некоторые из беглецов уже пробрались в замок окольными дорогами и встретили его гарнизон сообщением, что Рэшли и клерк Джобсон со всем эскортом, — кроме тех, кто спасся, чтобы донести эту весть, — изрублены в куски у ворот парка целым полком горцев. Поэтому, когда мы подъезжали к замку, нас встретил гул голосов, подобных жужжанию сотен пчел, потревоженных в улье. Мистер Джобсон, однако, несколько оправившись, сумел кое-как подать голос, и был тотчас узнан. Законнику не терпелось выбраться из кареты, тем более что один из его спутников (полицейский чиновник), к его несказанному ужасу, со стоном испустил дух.
Сэр Рэшли Осбальдистон был еще жив, но так тяжело ранен, что весь пол кареты залит был кровью и длинный красный след тянулся от входных дверей до Каменного зала, где раненого опустили в кресло. Все суетились вокруг него: одни пытались унять кровь повязками, другие требовали хирурга, но, видно, никто не соглашался за ним сходить.
— Не мучьте меня, — промолвил раненый. — Я знаю, что никакая помощь меня не спасет. Я умираю.
Он выпрямился в кресле, хотя холод смерти уже увлажнил его лоб, и заговорил с твердостью, казалось превышавшей его силы.
— Кузен Фрэнсис, — сказал он, — подвиньтесь ближе.
Я подошел по его требованию.
— Я хочу только, чтобы вы знали, что муки смерти ни на йоту не изменили моего чувства к вам. Я вас ненавижу! — сказал он, и ярость отвратительным отсветом отразилась в его глазах, которые скоро должны были закрыться навсегда. — Я ненавижу вас ненавистью столь же сильной сейчас, когда я лежу перед вами, истекая кровью, умирая, как ненавидел бы, если бы нога моя стояла на вашей шее.
— Я вам не подал к этому повода, сэр, — ответил я, — и ради вас же самого желал бы, чтоб мысли ваши приняли сейчас другое течение.
— Вы дали мне повод… — возразил он. — В любви, в честолюбивых замыслах, в материальных выгодах вы всегда, на каждом повороте, пересекали мне путь. Я был рожден, чтобы украсить славой дом моего отца — я стал его позором… А всё из-за вас… Родовой замок, и тот перешел в ваши руки… Берите ж его, — сказал он, — и пусть всегда лежит на нем проклятье умирающего.
Он досказал свое страшное пожелание и спустя мгновение откинулся на спинку кресла; глаза его стали стеклянными, члены оцепенели, но улыбка и взгляд смертельной ненависти пережили последнее дыхание жизни. Я не хочу дольше задерживаться на этой мучительной картине и добавлю по поводу смерти Рэшли только то, что она позволила мне беспрепятственно вступить в права наследства: Джобсон вынужден был сознаться, что возведенное на меня нелепое обвинение в сокрытии государственной измены было основано лишь на простом affidavit,[258] и что он принял его с единственной целью удружить Рэшли и удалить меня из замка. Имя негодяя было вычеркнуто из списка юристов, и, презираемый людьми, он впал в нищету.
