— Кто же, сэр? — проговорил я строго. — Вы должны объяснить мне всё ясно и просто. Я настаиваю.
— Самая ярая якобитка во всем графстве.
— Фью!.. Якобитка? Только и всего!
Услышав, как легко я отнесся к его сообщению, Эндру посмотрел на меня несколько удивленно, и, пробормотав: «Как хотите! Хуже этого я ничего за девчонкой не знаю!» — он снова взялся за свою лопату, подобно королю вандалов в последнем романе Мармонтеля.[62]
Не без труда отыскал я отведенную мне комнату; и, обеспечив себе доброе расположение и внимание со стороны слуг моего дяди, — пользуясь для этого самыми понятными для них средствами, — я уединился до конца вечера, полагая, что мои новые родственники вряд ли могут составить подходящее общество для трезвого человека, если судить по тому состоянию, в каком я их оставил, и по отдаленному шуму, всё доносившемуся из Каменного зала.
Чего хотел отец, отправляя меня в эту странную семью? — таков был мой первый и вполне естественный вопрос. Дядя, очевидно, принял меня как человека, приехавшего к нему погостить на неопределенный срок; а он в своем простодушном гостеприимстве, подобно королю Галю,[63] не смущался тем, сколько людей кормится за его счет. Но было ясно, что мое присутствие или отсутствие имело в глазах его так же мало значения, как появление и уход любого из лакеев в синей ливрее. Мои двоюродные братья были просто бездельники, в обществе которых я забыл бы, если б захотел, приобретенные до сих пор пристойные манеры и все свои светские навыки, но не смог бы получить взамен никаких познаний, кроме уменья выгонять глистов у собак, продевать заволоку да травить лисиц. Я мог представить себе только одну причину, казавшуюся мне правдоподобной: отец, по-видимому, считал образ жизни, который вели в Осбальдистон-Холле, естественным и неизбежным для всякого дворянина-помещика, и он желал дать мне случай наблюдать эту жизнь своими глазами, полагая, что она вызовет во мне отвращение и примирит меня с необходимостью принять деятельное участие в его занятиях. Мое место в конторе займет тем временем Рэшли Осбальдистон. Но у отца были сотни способов предоставить ему выгодное место, как только он захотел бы избавиться от него. Итак, хоть меня и грызла совесть, что по моей вине Рэшли Осбальдистон, такой, каким описала его мисс Вернон, войдет в дело моего отца, — а может быть, и в его доверие, — однако я успокоил свои сомнения доводом, что мой отец всегда останется полным хозяином в своих делах, что не такой он человек, который позволит кому-либо влиять на себя или оказывать давление, и что всё, что я знаю предосудительного о молодом джентльмене, внушено мне странной и взбалмошной девушкой; ее неразумная, думал я, откровенность позволяла предположить, что все ее суждения составлялись ею слишком поспешно и неосновательно. Затем мысли мои, естественно, обратились к самой мисс Вернон. Ее необычайная красота, ее исключительное положение в этом доме, где ей не на кого опереться и где только собственный разум руководит ею и дает ей защиту, ее живой, полный противоречий характер — всё это против воли возбуждало любопытство и завладевало вниманием. Однако я еще не вовсе потерял голову, — я понял, что соседство этой странной девушки, возможность постоянного и близкого с нею общения делали для меня Осбальдистон-Холл менее скучным и тем самым более опасным; но при всем своем благоразумии я не мог заставить себя слишком сожалеть о том, что случай подверг меня этому новому и необычному риску. С этой тревожной мыслью я справился, как справляются молодые люди со всеми трудностями такого рода: буду, решил я, очень осмотрителен, всегда настороже; в мисс Вернон я стану искать скорее товарища, нежели близкого друга; и тогда всё обойдется благополучно. Размышляя обо всем этом, я уснул, и, конечно, мой последний помысел был о Диане Вернон.
Снилась мне она или нет, не могу вам сказать, так как я был утомлен и спал очень крепко, но о ней была моя первая мысль утром, когда на заре меня разбудил веселый звук охотничьего рога. Я тотчас вскочил и распорядился, чтобы мне оседлали коня; и через несколько минут я уже спустился во двор, где люди, собаки и лошади были в полном сборе. Дядя, едва ли ожидавший встретить ревностного охотника в племяннике, воспитанном, как-никак, за границей, несколько удивился, увидев меня, и, мне показалось, поздоровался со мною не так сердечно и приветливо, как при первой встрече.
— И ты здесь, парень? Да, молодость проворна; но смотри… помни, парень, старую песню:
