— Я не нуждаюсь в вашей помощи. Моего ясновидения достанет на то, чтобы проникнуть в ваши мысли. Вам не к чему раскрывать передо мною сердце: я и в закрытом могу читать. Вы меня считаете странной, дерзкой девчонкой, полукокеткой и полусорванцом; девушкой, которая хочет привлечь внимание вольностью манер и громким разговором, понятия не имея о том, что «Наблюдатель»[58] называет нежной прелестью слабого пола. И, может быть, вы думаете, что я преследую особую цель поразить вас и увлечь. Мне не хотелось бы уязвить ваше самолюбие, но, думая так, вы бы очень обманулись. То доверие, которое я вам оказала, я так же охотно оказала бы и вашему отцу, если бы считала, что он может меня понять. В этом счастливом семействе я так же лишена понимающих слушателей, как был лишен их Санчо в Сиерра-Морене, и когда представляется случай, я, хоть умри, не могу не говорить. Уверяю вас, вы не услышали бы от меня ни полслова из этих смешных признаний, если бы меня хоть сколько-нибудь заботило, как они будут приняты.
— Очень жестоко, мисс Вернон, что вы, делая мне ценные сообщения, не хотите проявить и тени благосклонности; но я рад, что вы всё-таки уделяете мне какое-то внимание. Однако вы не включили в ваш семейный портрет мистера Рэшли Осбальдистона.
Мне показалось, мисс Вернон вся съежилась при этом замечании; сильно понизив голос, она поспешила ответить:
— Ни слова о Рэшли! Когда он в чем-либо заинтересован, слух его становится настолько острым, что звуки достигнут его ушей даже сквозь тушу Торнклифа, как ни плотно она начинена сейчас говядиной, паштетом из оленины и пуддингом.
— Хорошо, — отвечал я. — Но перед тем, как задать свой вопрос, я заглянул через разделяющую нас живую ширму и удостоверился, что кресло мистера Рэшли не занято, — он вышел из-за стола.
— На вашем месте, я не была бы в этом так уверена, — ответила мисс Вернон. — Мой вам совет: когда вы захотите говорить о Рэшли, поднимитесь на холм Оттер-скоп, откуда видно на двадцать миль вокруг, станьте на самой вершине и говорите шёпотом, — и всё же не будьте слишком уверены, что перелетная птица не донесет Рэшли ваших слов. Он четыре года был моим наставником; мы устали друг от друга, и оба искренно радуемся нашей близкой разлуке.
— Как, мистер Рэшли оставляет Осбальдистон-Холл?
— Да, через несколько дней. Разве вам неизвестно? Значит, ваш отец лучше умеет хранить тайну своих решений, чем сэр Гильдебранд. Когда дяде сообщили, что вы на некоторое время пожалуете к нему в гости и что ваш отец желает предоставить одному из своих многообещающих племянников выгодное место в своей конторе, свободное в силу вашего упрямства, мистер Фрэнсис, — наш добрый рыцарь созвал семейный совет в полном составе, включая дворецкого, ключницу и псаря. Это почтенное собрание пэров и придворных служителей дома Осбальдистонов созвано было, как вы понимаете, не для выбора вашего заместителя — потому что один только Рэшли знает арифметику в большем объеме, чем это необходимо для расчета ставок в петушином бою, так что никого другого из братьев нельзя было выдвинуть в кандидаты на предложенное место. Но требовалась торжественная санкция для такой перемены в судьбе Рэшли, которому вместо полуголодной жизни католического священника предлагают карьеру богатого банкира. Однако не так-то легко собрание дало свое согласие на этот унизительный для дворянина акт.
— Вполне представляю, какие тут возникли сомнения! Но что помогло преодолеть их?
— Я думаю, общее желание спровадить Рэшли подальше, — ответила мисс Вернон. — Хоть и младший в семье, он как-то умудрился взять главенство над всеми остальными, и каждый тяготится этим подчиненным положением, но не может сбросить его. Если кто попробует воспротивиться Рэшли, то и года не пройдет, как он непременно в этом раскается; а если вы окажете ему важную услугу, вам придется раскаяться вдвойне.
— В таком случае, — сказал я с улыбкой, — мне нужно быть начеку: ведь я хоть и ненамеренно, но всё же послужил причиной перемены в его судьбе.
— Да! И всё равно, сочтет ли он эту перемену выгодной для себя или невыгодной, — он вам ее не простит. Но подошел черед сыра, редиски и здравицы за церковь и за короля — намек, что капелланам и дамам следует уйти; и я, единственная представительница женского сословия в Осбальдистон-Холле, спешу удалиться.
