— Н-да, — ответил Эндру, — но, мне сдается, вашей чести неохота их слушать. Однако ж, — продолжал он, зловеще улыбаясь, — Пат Макреди говорит, что там, в парламенте, очень разволновались по поводу ограбления мистера Морриса, или как его там зовут.
— В парламенте, Эндру? Да с чего же станут вдруг обсуждать такое дело в парламенте?
— Ага! То же самое и я сказал; если вашей чести угодно, я повторю вам всё, как было сказано, — с чего мне врать-то? «Пат, — сказал я, — какое дело лондонским лордам и лэрдам[112] и знатным господам до этого молодчика и его чемодана? Когда у нас в Шотландии, — сказал я, — был свой парламент, Пат (чёрт побрал бы тех, кто у нас его отнял!), наши лорды сидели чинно, издавали законы для всей страны, для всего королевства и не совались в дела, которые может разрешить обыкновенный мировой судья; а теперь, — сказал я, — сдается мне, стоит какой-нибудь огороднице стащить у соседки чепец — и обе они побегут в лондонский парламент. Это почти так же глупо, — сказал я, — как у нашего старого сумасброда: соберет своих дуралеев-сыновей, и егерей, и собак, гоняют коней, трубят в рога, скачут целый день — а всё ради крохотной зверюшки; изловят ее наконец, а в ней и весу-то фунтов шесть, не больше».
— Вы очень здраво рассуждаете, Эндру, — вставил я ради поощрения, желая, чтоб он скорее добрался до самой сути своих сообщений. — А что же сказал вам Пат?
— «О, — сказал он, — чего ждать-то от английских объедал? Такой уж народ!..» А что до ограбления, тут получилось так: как началась у них перебранка между вигами и тори, да как стали они ругаться, точно висельники, встает один детина — язык с полверсты — и пошел трепать, что, мол, в Северной Англии жители все сплошь якобиты (по совести говоря, он не очень ошибся) и что они ведут чуть ли не открытую войну; остановили и ограбили на большой дороге королевского гонца; первые люди из нортумберлендской знати замешаны в этой проделке; похищены у него большие деньги и много важных бумаг; а толку не добиться, потому что, когда ограбленный пошел к мировому судье, он застал там тех самых двух негодяев, которые совершили грабеж: сидят собственной персоной и распивают вино за столом у судьи; один грабитель принес показания в пользу другого, что, мол, тот в дело не замешан, и судья отпустил его с богом; мало того — они его втроем застращали, и честному человеку, потерявшему свои денежки, пришлось убираться подальше из той стороны, чтобы не вышло чего похуже.
— Неужели это правда? — сказал я.
— Пат клянется, будто это так же верно, как то, что в его мерке ровно один ярд (так оно и есть: не хватает только одного дюйма, чтобы вровень было с английским ярдом). А когда тот детина кончил, поднялся страшный шум, стали требовать, чтоб он выложил имена, и тот, значит, назвал всех как есть: и Морриса, и вашего дядю, и сквайра Инглвуда, и еще кое-кого (тут он плутовато скосил на меня глаза). Тогда встал другой здоровенный детина, уже с другой стороны, и заявил, что тут-де обвиняют лучших людей страны по поклепу отъявленного труса; что, мол, этого самого Морриса во Фландрии[113] с треском выставили из полка за побег; и он еще сказал, что дело это, верно, было условлено заранее между министром и Моррисом, еще до его отъезда из Лондона; и если бы дали приказ на обыск — деньги, думает он, нашлись бы где-нибудь неподалеку от Сент-Джемского дворца.[114] И вот, потянули они Морриса, как у них это зовется, к барьеру, — послушать, что он может сказать по этому делу. Но его противники так стали его донимать вопросами о его бегстве и о всем неладном, что он сделал или сказал за всю свою жизнь, что, Пат говорит, бедняга стоял ни жив ни мертв; нельзя было добиться от него ни одного путного слова — так он был запуган всем этим криком и воем. Дурак парень, голова у него трухлявая, как мерзлая брюква. Посмотрел бы я, как они всей оравой заткнули бы рот Эндру Ферсервису!
— Чем же всё это кончилось, Эндру? Удалось вашему другу разузнать?
