Так он сказал, и мы с ним прошли под свод низких ворот с калиткой, которую степенный привратник едва не захлопнул перед нами, и спустились по нескольким ступенькам как бы в могильный склеп под церковью. Так и оказалось: в этом подземельном помещении, неизвестно почему выбранном для подобной цели, устроена была очень странная молельня.
Представьте себе, Трешам, длинный ряд угрюмых темных или полутемных склепов, какие в других странах служат местом погребения и с давних пор предназначались для той же цели и в нашей стране; но здесь некоторые из них были заставлены скамьями и служили церковью. Эти склепы, хотя и могли вместить несколько сот благочестивых прихожан, казались, однако, маленькими по сравнению с более темными и более просторными пещерами, зиявшими вокруг этой, так сказать, обитаемой площади. Там, в просторном царстве забвения, тусклые знамёна и полустертые гербы отмечали могилы тех, которые, бесспорно, были некогда «князьями во Израиле». В эпитафиях, доступных для чтения только кропотливому антиквару, написанных на языке таком же отжившем, как то благостное милосердие, о котором молили они, путник приглашался помолиться за души тех, чьи тела покоились под камнем. Среди этих склепов, приявших последние останки бренной жизни, я увидел многочисленную толпу погруженных в молитву прихожан. Шотландцы молятся в церкви не преклонив колени, а стоя, — ради того, вероятно, чтобы как можно дальше уйти в своих обрядах от Рима; вряд ли есть у них к тому другая, более глубокая причина; мне приходилось наблюдать, как, творя молитву в кругу своей семьи или на домашних молитвенных собраниях, они в непосредственном обращении к богу принимают ту позу, какую все прочие христиане признают наиболее для того подобающей: смиренную и благоговейную. Итак, не преклоняя колен (мужчины — с обнаженными головами), толпа в несколько сот человек обоего пола и всех возрастов чинно и очень внимательно слушала импровизированную или, по меньшей мере, незаписанную молитву престарелого священника,[136] весьма популярного в городе. Воспитанный в тех же верованьях, я с искренним чувством присоединился к молитве, и только когда прихожане заняли свои места на скамьях, снова принялся внимательно разглядывать окружающее.
По окончании молитвы почти все мужчины надели на головы шляпы или береты, и все, кому посчастливилось заранее занять места, сели. Мы с Эндру не принадлежали к числу этих счастливцев, так как пришли слишком поздно, когда всё уже было занято. Мы стояли вместе с другими опоздавшими, образуя как бы кольцо вокруг тех, кто сидел. Позади и вокруг нас были уже описанные мною могильные своды; перед нами — благоговейные молельщики в тусклом полусвете, который падал им на лица, струясь в два-три узких готических оконца, вроде тех, что открывают доступ воздуху и свету в склепы. Этот свет позволял разглядеть всё многообразие лиц, какие бывают обычно обращены к шотландскому пастору, — почти все внимательные и спокойные; только изредка здесь или там мать или отец одернет озирающегося по сторонам слишком резвого ребенка или нарушит дремоту слишком вялого; шотландское лицо, скуластое и резкое, часто отражающее в чертах своих ум и лукавство, больше выигрывает во время молитвы или в сражении в рядах бойцов, чем на веселом собрании.
Речь проповедника была как раз такова, что могла пробудить разнообразные чувства и наклонности. Годы и недуги ослабили его голос, от природы сильный и звучный. Выбранный текст он прочитал невнятно; но когда он закрыл библию и начал свою проповедь, голос его постепенно окреп, и наставления зазвучали горячо и властно. Они относились по большей части к отвлеченным вопросам христианской веры — важные, глубокие предметы, которых не постичь одним лишь разумом; но проповедник изобретательно и успешно подыскивал им ключ в обильных цитатах из священного писания. Мне было не под силу вникать в его аргументацию, и у меня нет уверенности, что я всегда правильно понимал его предпосылки. Но ничего не могло быть убедительней страстной, восторженной речи этого доброго старика, ничего остроумнее его доводов. Шотландцы, как известно, отличаются больше изощренной силой интеллекта, нежели тонкостью чувства; поэтому логика для них убедительней риторики; их больше привлечет острое и доказательное рассуждение на отвлеченную тему, и меньше подействуют на них восторженные призывы к сердцу и страсти, какими популярные проповедники в других странах завоевывают благосклонность слушателей.
