Отец мой часто бранил меня за эту шаткость и хаотичность мыслей, возникающую, может быть, от большой возбудимости воображения, чуждой ему самому; и теперь я поймал себя на мысли о том времени, когда отец водил меня, бывало, за руку в часовню мистера Шоуера и внушительно призывал меня искупить грехи, потому что наступили зловещие дни. Но картины, вставшие в памяти, не сосредоточили моего внимания на проповеди, — напротив того, они заставили меня и вовсе о ней позабыть, напомнив о грозивших отцу моему опасностях. Я попробовал самым тихим шёпотом, на какой оказался способен, попросить Эндру, чтоб он разведал, не присутствует ли среди молельщиков кто-либо от фирмы Мак-Витти и Компания. Но Эндру, казалось слушавший проповедь с глубоким вниманием, ответил на мою просьбу ударом локтя в бок и тем призвал меня к молчанию. Тогда я снова напряг зрение и столь же безуспешно начал всматриваться в людей, склонивших взоры к кафедре, как к единому общему центру, — я разыскивал среди моря лиц лицо Оуэна, трезвого дельца. Но ни под широкополыми касторовыми шляпами обывателей города Глазго, ни под еще более широкими полями головных уборов ленаркширских крестьян я не мог найти ничего похожего на почтенный парик, крахмальные манжеты и неизменный светлокоричневый камзол, принадлежавшие старшему клерку торгового дома Осбальдистон и Трешам. Беспокойство овладело мною вновь с такою силой, что подавило не только интерес к новизне окружающего, на время отвлекший меня от моих забот, но даже чувство приличия. Я резко дернул Эндру за рукав и выразил желание оставить церковь и продолжать свои розыски, как сумею. Эндру, такой же упрямый в глазговской Низкой церкви, как и в Чивиотских горах, некоторое время не удостаивал меня ответом; и только убедившись, что иначе он не заставит меня соблюдать тишину, мой проводник соизволил довести до моего сведения, что, раз попавши в церковь, мы не могли выйти из нее до окончания службы, ибо, как только начинается молебствие, двери запирают на замок. Сообщив мне это отрывистым и злорадным шёпотом, Эндру снова изобразил на своем лице важную проницательность критика и внимание к речи проповедника.
Пока я старался обратить необходимость в добродетель и сосредоточиться на проповеди, опять явилась нечаянная помеха: чей-то голос сзади отчетливо прошептал мне на ухо: «В этом городе вам грозит опасность». Я обернулся, как бы невзначай.
Рядом и позади стояли три-четыре ремесленника, чопорных и заурядных с виду, — пришлые люди, забредшие сюда, как и мы, слишком поздно. Но один взгляд на их лица убедил меня — трудно сказать, почему, — что среди них не было того, кто заговорил со мною. Физиономии их выражали спокойное внимание к проповеди, и ни один из них не ответил понимающим взглядом, когда я удивленно и пытливо посмотрел на них. Прямо сзади нас стояла массивная круглая колонна, — за нею мог укрыться говоривший в тот миг, когда произносил свое таинственное предостережение; но почему он сделал его в таком месте, и на какого рода опасность оно указывало мне или кем оно было сделано, я не мог сообразить, и фантазия моя терялась в напрасных догадках. Так или иначе, додумался я, оно будет повторено, — и я решил глядеть неотрывно в сторону священника, чтобы мой доброжелатель, заключив, что первое предостережение прошло незамеченным, поддался соблазну его возобновить.
Мой замысел увенчался успехом. Я сделал вид, будто слушаю проповедника, и не прошло и пяти минут, как тот же голос прошептал:
— Слушайте меня, но не оглядывайтесь.
Я стоял неподвижно, лицом к кафедре.
— Здесь вам грозит опасность, — продолжал голос, — мне тоже. Встретимся сегодня ночью на мосту, ровно в двенадцать; сидите дома до сумерек; старайтесь не привлекать к себе внимания.
Голос умолк, и я тотчас же повернул голову. Но говоривший еще проворнее ускользнул за колонну и скрылся с моих глаз. Я решил хоть мельком увидеть его, если будет возможность, и, выступив из круга слушателей, тоже прошел за колонну. Там было пусто; мне только удалось увидеть фигуру, закутанную в шотландский плащ — или в гэльский плед, я не мог различить, — которая, как привидение, удалялась в пустынный мрак описанных мною склепов.
