Роб Рой полностью

Собор своим внушительным величием соответствует своему окружению. Он кажется вам тяжеловесным, но вы чувствуете, что целость впечатления была бы нарушена, если б он был легче или имел бы больше витиеватых украшений. Это единственная епархиальная церковь в Шотландии — за исключением еще, как мне передавали, Керкуолского собора на Оркнейских островах, — оставшаяся нетронутой во время реформации; и Эндру Ферсервис, возгордившись тем впечатлением, которое она на меня произвела, счел нужным усилить его следующими словами:

— Н-да, славная церковка! Нет на ней этих ваших выкрутасов и завитушек и разных там узорчиков, — прочное, ладно слаженное строение, простоит до скончания века, только держите от него подальше руки да порох. Было время, в реформацию, ее чуть не разрушили, когда сносили церковь святого Андрея и Пертскую церковь и все другие, чтоб очистить страну от папистской нечисти, от идолопоклонства, от икон и стихарей и прочего отребья великой блудницы, что восседает на семи холмах, — точно и одного недостаточно для ее старой, дряблой задницы. С окрестных поселков, из Ренфру, Баронии, Горбалса, в одно прекрасное утро привалили в Глазго толпы народа: надумали своими руками очистить собор от папистской дребедени. Но горожане испугались, как бы у их старой церкви не лопнули все подпруги от такого невежливого обращения; они забили в набат, собрали с барабанным боем ополчение, — по счастью, в тот год гильдейским старшиною был почтенный Джемс Рабат (он сам был отличный каменщик, так что ему пристало отстаивать старое здание), — все цеха дружно поднялись и объявили, что дадут настоящее сражение, а разрушить церковь не позволят, как это делалось всюду вокруг. Не из любви к папизму, конечно, — никто не посмеет этого сказать о цехах города Глазго. Договорились на том, чтоб вынести из ниш идольские статуи святых (вспомним о них с прискорбием!), — вынесли, разбили эти каменные кумиры в мелкие куски по слову священного писания и бросили те куски в воду, в речку Молендинар; а старый храм остался целехонек — стоит себе веселый, точно кот, когда ему вычешут блох; и все остались довольны. Слышал я от знающих людей, что если бы так же обошлись со всеми церквами в Шотландии — реформатское учение сохранилось бы в той же чистоте, как и сейчас, но было бы у нас побольше христианских храмов приличного вида. Я достаточно пожил в Англии, и вы не выбьете у меня из головы мыслишки, что собачья конура в Осбальдистон-Холле лучше многих божьих храмов в Шотландии.

С этими словами Эндру, ведя меня за собою, вошел в собор.

Как ни торопил меня мой нетерпеливый проводник, я всё же задержался на несколько минут, любуясь внешним видом здания, которое мне показалось еще величавей в своем одиночестве, когда его до той поры открытые двери затворились, поглотив всю толпу, недавно теснившуюся на кладбище. В храме началось торжественное богослужение, как о том возвестило нарастающее гудение голосов. Их мощный хор сливался в отдалении в единую гармонию и, очищенный от хриплых диссонансов, раздражающих слух, когда их слышишь вблизи, теперь, в соединении с рокотом ручья и пеньем ветра в еловых ветвях, вызывал во мне чувство высокого восторга. Вся природа, как сказано у псалмопевца, чьи стихи пели молящиеся, как бы объединилась, вознося торжественную хвалу, в которой сочетала трепет с ликованием, обращаясь к своему творцу. Мне доводилось слушать праздничную службу во Франции, справляемую со всем éclat,[135] какой только могут придать обедне самая изысканная музыка, роскошные уборы, пышная обрядность; однако по силе впечатления она уступала пресвитерианской службе, прекрасной в своей простоте. Молитва, когда в ней участвует каждый, сильнее действует на душу, чем если ее исполняют музыканты, как затверженный урок; шотландская служба по сравнению с французской имела все преимущества подлинной жизни перед актерской игрой.

Так как я всё еще медлил, слушая издали торжественный хор, Эндру, не сдерживая больше своего нетерпения, потянул меня за рукав:

— Идемте, идемте, сэр; не пристало нам приходить с опозданием, нарушать богослужение; если мы тут замешкаемся, сторожа нас увидят и потащат в караульню за то, что мы тут бездельничаем во время церковной службы.

Выслушав это внушение, я последовал за своим проводником, однако, не в самый собор, как рассчитывал.

— Куда вы, сэр, — в тот притвор! — закричал он и повлек меня в сторону, когда я направился было к главному входу. — Там вы услышите только холодное пустословие — плотскую мораль, сухую и никчемную, как листья руты на святки. Истинную сладость учения вам дадут вкусить только здесь.