Полный мрачного предчувствия, необъяснимого для меня самого, я удалился в свою комнату в гостинице и, с трудом отбившись от назойливых приглашений Эндру пойти с ним в церковь святого Еноха,[140] где должен был выступать некий «проникающий в душу» богослов, принялся серьезно обдумывать, как мне лучше поступить. Я никогда не был в полном смысле слова суеверен; но, мне думается, в трудный час, когда одолевают сомнения и тщетны оказываются все усилия разума, мы все бываем склонны в отчаянии дать волю воображенью и доверить руководство либо всецело случаю, либо тем капризным впечатлениям, которые вдруг овладеют умом и которым мы поддаемся как бы безотчетно. Было нечто до того отталкивающее в жестких чертах шотландского купца, что я не мог прямо прийти и отдаться в его руки: это значило бы забыть всякую осторожность, какую нам подсказывают правила физиогномики; в то же время голос, шепнувший предостережение, фигура, скрывшаяся, точно призрак, под сводами склепов, «в долине смертной мглы», — всё это пленяло чем-то воображение юноши, который (впредь прошу не забывать!) был, как-никак, поэтом. Если, как сообщил таинственный голос, меня подстерегала опасность, — как иначе мог я узнать, в чем она заключалась, или найти средство ее предотвратить, если не свидевшись с моим неведомым советчиком? И разве были у меня причины приписывать этому советчику иные намеренья, кроме добрых? Не раз подумывал я о Рэшли, о злых его кознях; но отъезд мой был слишком внезапен, так что трудно было бы предположить, что кузену моему уже известно о моем прибытии в Глазго; и еще невероятней представлялось, что он успел расставить мне здесь западню. Я по натуре был смел и самоуверен, силен и энергичен и в достаточной мере владел оружием, к чему во Франции была в то время приучена вся молодежь, поэтому встреча с единичным противником — кто бы он ни был — не могла меня испугать; убийства из-за угла в то время и в той стране были не в ходу; место, назначенное для встречи, было слишком людным и не позволяло заподозрить, что здесь замышлялось какое-либо насилие. Словом, я решил встретиться с моим таинственным советчиком на мосту, как он предложил, а там будь что будет! Не стану скрывать от вас, Трешам, того, что я постарался в тот час скрыть от самого себя: я гнал, но втайне лелеял надежду, что, может быть, Диана Вернон — каким счастливым случаем, я не знал, каким образом, не мог додуматься, — была причастна к этому загадочному предостережению, сделанному так странно, в такое странное время, в таком странном месте. «Она одна, — шептала коварная мысль, — она одна знала о моей поездке; по ее собственным словам, у нее были в Шотландии друзья, и она пользовалась среди них влиянием; она вручила мне талисман, чтобы я испытал его силу, если ничто другое не поможет. У кого же, как не у Дианы Вернон, были и средства и нужные сведенья и готовность предотвращать опасности, подстерегавшие меня повсюду на моем пути?» Снова и снова пересматривал я все необычайные обстоятельства в свете этой обольстительной мысли. Она вкрадывалась в мой ум — сперва, в предобеденные часы, довольно робко; потом, к началу моего скромного пиршества, принялась смелей разворачивать свои соблазны; а в последующие полчаса стала так дерзка и навязчива (чему содействовали, быть может, несколько выпитых мною стаканов превосходного белого вина), что я, в отчаянной попытке уйти от обманчивого и небезопасного искушения, оттолкнул от себя стакан, отодвинул тарелку, схватил шляпу и бросился на улицу, на свежий воздух, как тот, кто бежит от собственных мыслей. Но, может быть, я только уступил тем самым чувствам, от которых, казалось, желал убежать, потому что ноги сами собой принесли меня к мосту через Клайд — к месту назначенного моим таинственным доброжелателем rendez-vous.[141]
