— Высказать ему на чистоту, что я о нем думаю, говорите вы? А кто останется в дураках, если не тот же Эндру? Да это же, голубчик мой, бешеный дьявол! Ни дать ни взять старый кабан Джайлза Хизертапа, — только замахнись на него дубинкой, он кинется на тебя и раздерет клыками. Взять, говорите вы, расчет?.. Право, сам не знаю, почему я не беру у него расчета. Но в конце концов парень он неплохой, и нужно, чтобы смотрел за ним заботливый человек. Хватки у него нет настоящей. И деньги текут у него между пальцами, как вода, так что нехудо стоять к нему поближе, когда у него в руке кошелек, — а он его редко выпускает из руки. И потом он от хорошего корня, родня у него высокая… Лежит мое сердце к этому бедному, беспечному юнцу, мистер Хамморго, да и жалованье, как-никак…
К концу своих назидательных рассуждений мистер Ферсервис несколько снизил голос, как и подобало при беседе в общественном месте в воскресный вечер, и вскоре я уже не мог слышать их разговор. Вспыхнувшая во мне злоба быстро улеглась, когда я напомнил самому себе то, что мог бы сказать по такому случаю тот же Эндру: «Не держи уха у скважины, а то как раз услышишь о себе недобрую молву», — и что каждому, кто вздумает подслушивать, как обсуждают его особу в лакейской, придется испытать на себе ланцет такого анатома, как мистер Ферсервис.
Это происшествие было полезно тем, что и оно само и возбужденные им чувства заняли часть свободного времени, которое так тяготило меня.
Вечер переходил в ночь, и спустившаяся мгла одела широкую тихую гладь полноводной реки сначала в темный и однотонный колорит, потом в унылый и тусклый, местами разрываемый отсветами ущербного бледного месяца. Тяжелый и древний мост, перекинутый через Клайд, был теперь лишь смутно различим и напоминал тот мост через багдадскую долину, который описывает Мирза в своем бесподобном видении.[143] Низкие арки, видимые так же неясно, как и темный поток под их сенью, казались скорее пещерами, поглощавшими черные воды реки, чем пропускавшими их воротами. С приближением ночи кругом становилось всё тише. Временами проскальзывал мерцающий огонек над рекою, провожая домой небольшую группу обывателей, возвращавшихся, верно, с какого-нибудь званого ужина — единственная воскресная трапеза, которой строгие пресвитерианцы после дневного воздержания и упражнений в вере разрешали придать праздничный характер. Иногда слышался стук копыт: сельский житель, проведя воскресенье в Глазго, спешил домой в свою сельскую местность. Но тишина нарушалась всё реже и реже, и прохожих становилось всё меньше. Наконец улицы и вовсе обезлюдели, и я мог наслаждаться одинокой прогулкой по берегу Клайда в торжественном безмолвии, прерываемом только мерным боем часов на колокольнях.
Время уже близилось к полуночи, а мое нетерпение перед лицом неизвестности с каждой минутой усиливалось и стало, наконец, почти невыносимым. Я спрашивал, не поддался ли я на шутку дурака, на бред сумасшедшего или на козни негодяя; и я шагал по маленькой набережной или дамбе у входа на мост в невыразимой тревоге и муке. Наконец двенадцать ударов зазвенели над городом, слетая с колокольни епархиальной церкви святого Мунго, и тотчас на звон отозвались другие, словно ревностные прихожане. Еще не смолкло эхо от последнего удара, как на мосту показалась, двигаясь от южного берега реки, человеческая фигура — первая, какую я увидел за истекшие два часа. Я пошел ей навстречу с таким чувством, точно от исхода свиданья зависела моя судьба, — так усугубило мою тревогу затянувшееся ожидание. Всё, что мне удалось разглядеть в пешеходе, пока мы приближались друг к другу, было то, что ростом он скорее ниже среднего, чем выше, но, видимо, силен, плотен и мускулист; одет он был в кафтан для верховой езды. Я замедлил шаг и, когда мы сошлись, почти остановился, ожидая, что он обратится ко мне. Но, к моему несказанному разочарованию, он прошел мимо, не заговорив, а у меня не было повода первому заговорить с человеком, который, хоть и появился точно в назначенный час, мог тем не менее оказаться совершенно посторонним. Я замер на месте, когда он прошел мимо меня, и глядел ему вслед, не зная, должен я следовать за ним или нет. Незнакомец дошел почти до северного конца моста, потом стал, оглянулся и, повернув назад, снова направился ко мне. Я решил, что на этот раз не дам ему промолчать, как молчат привидения, которые, по народному поверью, не могут сами начать разговор, покуда с ними не заговорили.
— Поздно вы гуляете, сэр, — сказал я, когда он снова поровнялся со мной.
— Мне назначено здесь свиданье, — был ответ. — И вам как будто тоже, мистер Осбальдистон?
— Значит, вы то самое лицо, которое предложило мне встретиться здесь в столь необычный час?
— Да, — отвечал незнакомец. — Следуйте за мной, и вы узнаете, какие были у меня к тому причины.
— Прежде чем следовать за вами, я должен узнать ваше имя и намерения, — возразил я.
— Я человек, — был ответ, — а мои намерения дружественны.
— Человек! — повторил я. — Это слишком короткое определение.
