Некоторое время он смотрел на это безобразие и размышлял о том, не стоило ли всё-таки обозначать буквы, а не слоги. Потом махнул на всё рукой (писать очень хотелось) и принялся раздвигать камни, прокладывая себе дорогу к кустам.
Семен поел, собрался и ушел на стрельбище. Атту так и не проснулся — видно, умаялся за ночь. Возвращаясь вечером, Семен подозревал, что вообще не сможет подойти к лагерю из-за завалов «говорящих камней». Опасения его были напрасны: почти все камни были убраны. На бревне у костра понуро сидел Атту и тоскливо созерцал единственную цепочку булыжников длиной метра два.
— Ты чего это? — спросил Семен.
— Я нарисовал свое Имя, — грустно сказал туземец, — но мне всё равно его не взять. Слишком много камней — никаких рук не хватит.
— М-да? — ехидно сказал бывший завлаб. — А ты изобразил бы всё это на бревне. Оно, по крайней мере, не рассыпается, и его можно носить с собой!
— На бревне?! Но его трудно даже поднять...
— Да уж, наверное, не труднее, чем догадаться взять кусок коры и нарисовать на нем Имя ма-аленькими значками!
— А что, так можно?! — обрадовался Атту. — Что же ты сразу не сказал?
«Семен Николаевич, ну признайся честно: ты же с самого начала не рассчитывал всерьез, что у тебя что-то получится? Скучно тебе стало, нужна какая-то цель в жизни. Если бы ты не смог прилично устроиться, если бы голодал и холодал, если бы каждый день шел на бой ради того, чтобы дожить до вечера, ты бы такими глупостями не занимался, правда? Ну на фига тебе мамонт?! Тебе что, жрать нечего? Жратвы вокруг и без мамонтов полно! Вот вбил ты себе в голову, что другого выхода нет. А на самом деле это всё первобытные предрассудки: ты же знаешь, что никаких воскресений и возрождений не бывает. Люди рождаются, живут и умирают. А после смерти превращаются в прах. Мало ли что придумают какие-то туземцы! Чего взять с... ну, не дикарей, конечно, а с людей, не нюхавших цивилизации? Мамонт нужен для возрождения к новой жизни — смех, да и только! Хотя с другой стороны...
Вот, помнится, еще в родной советской средней школе номер четыреста восемьдесят мучили нас в каком-то классе историей Средних веков. Имена, даты, названия государств, карты, на которых всё не там и не так... В общем, понять это невозможно, а запомнить тем более. Какой-нибудь Карл Великий — кто он, что он, где... Но суть не в этом. Вот теперь, слегка поумнев к старости, начинаешь прикидывать: в той же Европе на протяжении полутора тысяч лет жили люди, для которых страшно важно было причаститься перед смертью и быть правильно похороненными. Безграмотные дураки, да? Причем, судя по литературе, важность этих, казалось бы, смешных обрядов признавали и «низы», и «верхи», которых в безграмотности обвинить трудно. У нас на Руси дело обстояло точно так же, если не круче. Это что, влияние христианства? Что-то не припоминается, чтобы Иисус высказывал особое почтение к гробницам и трупам. Скорее, наоборот. Похоже, христианство наложилось на что-то исконное, более древнее. Если не брать всяких питекантропов-синантропов, то у нашей ближайшей родни самое древнее «обустроенное» захоронение датируется, кажется, шестьюдесятью тысячами лет. Но любой палеонтолог знает, что всякое «творение» фиксируется в геологической летописи только тогда, когда его становится, скажем так, много. Ведь палеонтологам, да, наверное, и археологам оказывается доступной лишь ничтожная часть информации. Если, к примеру, в геологических слоях, которым сто миллионов лет, появляется новый вид какого-то моллюска или растения, это не значит, что сто пять миллионов лет назад он вообще не существовал в природе. Просто его было слишком мало, чтобы оставить такой след в истории, который смогли бы заметить почти «слепые» исследователи будущего. Наверное, так же дело обстоит и в археологии. Если первая обустроенная могилка датируется шестьюдесятью тысячами лет, это совсем не значит, что сто тысяч лет назад своих покойников неандертальцы выкидывали на помойку. Во-первых, более древние следы этой традиции могут быть просто пока не обнаружены, во-вторых, может, они их раньше, скажем, по деревьям развешивали, одев в лучшие шкуры и украсив драгоценными бусами. Но об этом археологам никогда не узнать — они же в земле роются!
Отсюда мораль: со своими покойниками человек возился, наверное, всегда. Спрашивается, зачем? А вариантов ответа не так уж и много: верил в жизнь после смерти или в собственное воскресение. Причем, что интересно, верил ВСЕГДА. По-всякому, конечно, но всегда!
