Так вот этот самый Кижуч пробрался к треноге с подвешенными чурбаками и извлек откуда-то две недлинные обструганные палки. Этими палками он принялся стукать по чурбакам, которые в ответ издавали довольно мелодичный звук, причем каждый чурбак — свой. При этом старейшина что-то напевал или скандировал, но сначала его не было слышно за общим шумом. Постепенно он, входя в раж, запел громче, и народ начал кучковаться вокруг него и пытаться подпевать.
Сначала это выглядело просто как гомон и шум, сквозь который пробивался трехтоновый голос деревянного тамтама. Хорошо подобранный ритм, как известно, производит завораживающее впечатление даже на уравновешенного трезвого человека, а уж на невменяемую и жаждущую отдаться чьей-то воле толпу — и говорить нечего. Так что минут через десять все дружно вопили что-то неразборчивое, причем Кижуч как бы спрашивал, а толпа отвечала:
— Тхедуай-я мхаанитту? Тхедуай-я мхаанитту?
— Мгутелоу ту тхе! Мгутелоу ту тхе!
— Скардихонья мхаанитту? Скардихонья мхаанитту?
— Мгутелоу ту тхе! Мгутелоу ту тхе!
И так четыре раза, а потом еще какая-то абракадабра в виде «припева».
— Ну, а это что значит? — поинтересовался Семен, которому происходящее порядком надоело: он что, массовых пьянок никогда не видел? Да у нас в каком-нибудь горняцком поселке, да в день получки...
— Призывают сюда жителей других миров — умерших и еще не рожденных, — коротко пояснил Атту.
Туземец вслушивался напряженно, покачивал в такт головой и что-то шептал. Тем не менее Семен рискнул задать еще пару вопросов:
— А потом что будет?
— Потом бабами займутся.
— А когда же драться?
Атту чуть помедлил, как бы обдумывая ответ:
— Нет, драться, наверное, не будут — выпили мало.
Между тем ритм нарастал, и толпа впадала в неистовство. Люди драли глотки во всю мочь, не замечая друг друга, кто-то подпрыгивал, кто-то носился кругами, кто-то в экстазе валялся по земле с риском быть затоптанным...
— Пошли, — сказал Атту и поднялся на ноги. Осторожно ступая по камням, они спустились вниз.
В толпу сородичей Атту въехал, как ледокол в ледяное крошево, и уверенно двинулся вперед, раздвигая людей руками и корпусом. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Семен следовал в кильватере, стараясь не смотреть на заляпанные рвотой рубахи и пореже вдыхать воздух — кажется, насчет поноса он не ошибся.
Наконец они оказались на свободном пространстве возле треноги. Некоторое время Атту стоял и смотрел, как беснуется Кижуч: налобная повязка съехала набок, длинные седые, мокрые от пота космы торчат в стороны, борода заляпана слюной, а глаза совершенно безумны и устремлены в пространство.
Вдруг старейшина уставился на Атту и замер. Через пару секунд воцарилась почти полная тишина.
— Вы звали, и мы пришли, — спокойно сказал бывший покойник.
Лицо Кижуча сморщилось и стало растягиваться в улыбке.
— Бизончик вернулся, — сказал он и... рухнул ничком.
При падении старейшина изрядно приложился лбом к подвешенному чурбаку. Деревяшка издала долгий протяжный звук. «До-диез», — определил Семен.
В толпе произошло некое движение, в результате которого впереди оказался Горностай, откуда-то сбоку выдавился Художник.
— Мы-ы, — сказал старейшина и добавил: — Бы-ы-ы...
После этого он изобразил на своем суровом лице полнейшее удовольствие и стал заваливаться набок. Однако соседям это не понравилось, и они вернули его в вертикальное положение. Старейшина поднял голову и стал всматриваться в лицо Атту глазами, казавшимися черными из-за предельно расширенных зрачков. Наконец он понял, кого именно видит перед собой, и поинтересовался:
— Ты откуда взялся, Бы-ы... Бы... зон?
— Я вернулся из прошлого — из мира мертвых, — солидно ответил Атту.
— А эт-то хто?
— Его зовут Семхон. Он из будущего.
— Ы-ы, — понимающе кивнул Горностай и стал заваливаться в другую сторону. На сей раз он поддержки не получил: те двое, в рубахи которых он вцепился, сами охотно повалились наземь, а публика расступилась, давая им место.
— Ы? — поинтересовался старейшина, щупая того, кто лежал слева. Разочарование было полным: — Ы-ы-ы...
Исследование правого фланга дало лучшие результаты: бесформенная туша, прикрытая засаленной шкурой, колыхнулась как студень.
— Ы!! — образовался Горностай и запустил руку под подол.
