Родина первого апреля полностью

Весна. Апрель. Холод собачий. Ветер рвет провода, ломает деревья, задирает подолы. Заледеневшие сугробы лежат вдоль дороги, как почерневшие, не востребованные из морга мертвецы.

Я, навалившись необъятным пузом на подоконник, гляжу в окно. Внук Иванушка, забравшись мне на спину, занят тем же. Он, собственно, всегда занят тем же, чем я, или, наоборот, я занят тем же, чем он — без меня он не ест, не играет, не гуляет. И только спать его укладывают родители, озабоченные одним-единственным — добыванием денег.

— Смотри, деда, денежка, — говорит вдруг малыш.

— Ага, — отзываюсь я, размышляя о бесконечном своем.

— Правда, правда, смотри — вон! — теребит он меня за ухо.

— Не вижу...

— А ты повидь получше!

— Надо говорить «посмотри»...

— Ну — посмотри!

И я, совершив над собой определенное усилие, меняю настройку глаз, всматриваюсь в детали находящейся за окном действительности. И, наконец, обнаруживаю то, что завладело вниманием ребенка: за окном, где в данный момент совершаются некие ламинарные, а возможно, и турбулентные воздушные процессы, раненым воробушком порхает потрепанная неденоминированная тыща.

— И впрямь — денежка...

— Сходи, деда!

— Да она сейчас все равно улетит, смотри какой ветер...

— Может, успеешь.

— Не успею.

— Да успеешь...

Так мы вяло препираемся какое-то время, а тыща, между тем, покружившись перед самыми, считай, глазами, ложится в глубокий след на окаменевшем снегу и лежит себе, нервно подрагивая крылышком.

— Иди, дед, — непреклонно велит внук.

— Это маленькая денежка, Иванушка, — на нее ничего не купить, — еще продолжаю сопротивляться я.

— А если много маленьких денежек, то — купить?

— Если много — да.

— Ну, так вот...

И я иду на холод. А Иванушка смотрит на меня через окно и следит за вольной пока еще ассигнацией. Он думает, что я принесу ее домой, но я, возвращаясь, заскакиваю в магазин, который от моей «хрущобы» — через стенку, и в котором я как бы работаю. И приношу малышу вместо почти нематериальной тыщи коробочку апельсинового сока с трубочкой.

— Вот, — говорю ему через минуту, — купил на твою денежку. Немного добавил и купил.

И пьет Иванушка свой сок с особым, как мнится мне, чувством. А может, и без особого, потому что я уже сам с трудом различаю грань, за которой суровая реальность переходит в мои бесконечные фантазии. Тоже, впрочем, как правило, отнюдь не радужные...

Мне сейчас всего-то сорок семь. В этом возрасте мне бы больше подошло, наверное, шастать по богемным тусовкам, презентациям, издательствам. Словом, делать все для того, чтобы не растерять ту минимальную, едва народившуюся писательскую известность, которую дали мне мои первые появившиеся на свет книжонки. Вон ведь как шустрят некоторые, так и мелькают в телевизоре одни и те же рожи!

Мне бы, черт возьми, хотя бы попытаться освоить ремесло, приносящее верные «бабки» — вон ребята, научившиеся строгать «крутой детектив», утверждают, что дело это нехитрое...

Да, в конце концов, ёкарный бабай, мне б еще вовсю за чужими бабами ухлестывать!..

Но я вместо этого цацкаюсь с внуком и люблю его так, как самого себя никогда в жизни не любил. И ни на какие презентации меня не зовут, ни из каких издательств не звонят, никакой детектив меня не влечет, не то, чтобы написать — прочесть ни одного не могу.

И главное, нет ни малейшего желания переломить сложившуюся ситуацию.

И еще: я даже свои сочинения читать не в силах. А ведь все, что сделано, было, выражаясь высоким штилем, пропущено через сердце, представлялось откровением, по поводу многого хотелось по-пушкински восклицать и по-пушкински хлопать себя по ляжкам. Какая же глупость однако, какая самонадеянность невежды, черт меня подери!

И все же никогда ни строчки не написал я ради денег. А все — ради идеи. Ради вечной и призрачной идеи русской литературы, которую усвоил не из университетских учебников, а выстрадал лично.

Может быть, если бы не вел смолоду нездоровый образ жизни, если бы удосужился получить систематическое гуманитарное образование, мне б легче было расстаться с этой бредовой, как утверждают теперь многие, идеей?

Ведь именно от людей, обошедших меня сегодня по всем статьям, от людей, которым я не нахожу слов возражать, я то и дело слышу: «Литература не улучшает нравов общества, и нечего лезть в миссионеры...»

«Так-то оно так, — размышляю я потом сам с собой, — но ведь никто не знает, каким бы оно сегодня было, это общество, если бы не изобрели до сих пор литературу...»

В общем, мне в моем возрасте, наверное, имело смысл хотя бы попытаться догнать этот давно и основательно тронувшийся поезд жизни. Но так совпало, что одновременно перестали кого-либо всерьез интересовать мои писания и родился Иванушка. Возможно, он-то меня и добил, произвел в профессиональные дедушки. А я с легкостью вошел в этот образ и выйти из него уже не могу. И сам себе уже давно не даю своих лет.