И вспоминается мне недавно прошедший на телевидении российский сериал «Зал ожидания». Не вдаваясь в эстетические достоинства данного телепроизведения, без меня есть кому, позволю себе обнародовать два маленьких соображения. Одно — прямо относящееся к тому, что сказано выше, другое — не прямо...
Первое: братцы, они же всерьез думают, будто мы, дети российского захолустья, все поголовно лишь о том и мечтаем, чтобы любым способом обосноваться в ихней засраной Москве! Что до меня, так я бывал в столице тыщу раз, но всегда в первый же день меня со страшной силой тянуло назад, в мою забытую Богом дыру, где меня, черт возьми, знают и любят, где я хоть завтра, если захочу, точнее даже, если соглашусь, то официально стану почетным гражданином города Арамиля, где, когда наступит срок, на мои похороны соберется тыща народу, и это я знаю точно, потому что были прецеденты, потому что у нас умеют провожать в последний путь достойных людей» потому что у нас умеют ценить нормальное человеческое слово, вышедшее из сердца, а не из другого какого-нибудь места...
А второе соображение таково: до чего же слаб творческий человек, если, достигнув в жизни всего, до конца дней своих не может отказаться от сомнительной публичности — лишь бы мелькать, лишь бы тебя не забыла твоя публика!..
Возвращаясь, однако, к бане, хочу добавить лишь: банька не работает, но зарплата каплет. Правда, не пятьсот, а четыреста, но я уж молчу, не возникаю, правда, с трехмесячной задержкой, но это даже хорошо, уволюсь если — еще некоторое время будут сколько-то выдавать. И смех, ей-Богу, и грех...
Недавно дочь сообщила, что Лена, на которую я работал в киоске два года, и которая сохранила обо мне самые лучшие воспоминания, приглашает караулить ее автомагазин.
А я сказал:
— Да не, сколько можно, и так на двух работах пластаюсь. Да еще пишу ведь иногда...
Правда, за писанину не платят. И пишу-то Бог весть что. По сути — дневник. Но, может быть, это отчет о длительном, растянувшемся да целую жизнь эксперименте над самим собой*
Скажете, у каждого такой эксперимент? Верно. Однако не у каждого такой отчет.
Итак, заботами о хлебе насущном я, во всяком случае, на данный момент, не обременен. Волшебное, между прочим, ощущение. Тело и душа свободны для самого важного и абсолютно не нужного никому, кроме меня. Что тоже прекрасно, поскольку это же моя душа и мое тело. И какое мне, собственно, дело до кого бы то ни было?..
Нет, конечно, меня постоянно и очень сильно волнует судьба моих близких. И так, вне всякого сомнения, будет всегда. Но что такое «близкие»? Да это же я сам и есть! Что, наверное, банально, однако каждый осознает данную простую истину самостоятельно.
Как и другую: все, что мы в жизни делаем хорошего, мы делаем для себя. И лишь тем самым — для других...
Или подобные умозаключения лишь неизбежный побочный продукт праздности?
Однако мне бы не хотелось считать мой нынешний образ жизни абсолютно праздным. В недавние годы я очень много и очень тяжко работал. И это дело мне необычайно нравилось, А потом я вдруг ощутил себя инвалидом самого разнообразного труда.
Вообще-то, я очень надеюсь снять с себя когда-нибудь эту инвалидность, ну, по крайности, перейти в третью группу, которая, как известно, рабочая. Но пока не знаю...
Можно, конечно, все это назвать элементарной ленью. Но было бы слишком элементарно. И по-моему, дело в другом: исчерпана моя программа. Правильно или нет, но я уже додумался до всего. И либо мне удастся совершить некий прорыв в иное пространство моего бытия, либо — нет. Боюсь, что более вероятно второе. Во всяком случае, никаких резервов в себе я не ощущаю, ни что во мне, выражаясь до крайности пошло, подспудно не зреет.
Короче, жизнь, хоть вы меня убейте, все отчетливей представляется мне недоразумением. Более того, даже там, за чертой всего земного, я не могу представить ничего такого, что обещало бы хоть какой-то интерес. Про канонический рай даже и говорить смешно.
То есть, если рай и впрямь существует, то должно там быть нечто, что перевешивало бы все, оставляемое здесь. Нечто настолько значительное, что не дай, как говорится, Бог.
Или мы, отправляясь туда, должны напрочь отказаться от всего, что при жизни составляет нашу неповторимую суть? Но чем тогда смерть отличается от бессмертия?
Конечно, любой «специалист» усмехнется и скажет, что все мои соображения — лишь банальный еретический блуд, обусловленный опять же бездельем, что прелести лучшего мира мы будем способны понять и оценить только попав туда, а пока это недоступно по определению...
И все равно — не греет! А надо, чтобы грело...
Как-то разговорился я недавно с одним знакомым, бывшим начальником нашей милиции, а с недавних пор молодым пенсионером. Еще совсем недавно это был веселый, энергичный парень, до водки и баб охочий, но, одновременно, и не чуждый высоких помыслов о благе поднадзорного ему народа.
Но «укатали Сивку крутые горки». Хватил парня инфаркт, и почти сразу — еще два. Я даже не знал, что так бывает.
Выкарабкался однако. Хотя сердце останавливалось дважды. И сказал мне так: