— Значит, так, мужики, — он почесал лоб. — Все вы уже знаете, договор подписали… Но все равно напомню: сажайте, сейте на своем участке что хотите — картошку, бурак, гарбузы, кавуны — что кому вздумается, но только, чтобы каждое деревце было сохранено. Если какое заглохнет, подсадите новое. Иначе дело не пойдет. Карпо Сазонович, вас общество выбрало старшим, следите. Мы тоже будем проверять. Не рекомендуется сажать кукурузу и подсолнухи — они заглушат деревца.
— По краям можно и кукурузу, — сказал Карпо. — Она, наоборот, будет защищать от суховеев.
Лесовод посмотрел на Карпа, подумал и согласился:
— По краям немножко, пожалуй, можно. Ну, приступим к дележу? Как вы тут?.. С кого начинать?
— Мы счас жребий потянем… Все уже приготовлено. — Карпо поднял с кучи колышков кепку с насыпанными в нее бумажными катышками, потряс: — Налетай, кто смелый!
Немного смущаясь, улыбаясь, с прибаутками, каждый, вроде не суетясь, степенно, но и не мешкая, сунул руку в кепку. Вытащив жребий, отходили в сторонку, разворачивали, долго смотрели на цифру.
— Кто первый? За мной! — лесовод взял двухметровку, сделанную из трех планок буквой «А», зашагал прочь. Оглянулся, предупредил: — Захватите каждый себе по колышку. На дощечке свою фамилию напишите.
Первый номер достался Сбежневу, обрадовался, побежал догонять лесовода.
— Ну, вот, видишь, как тебе везет? А ты все не доволен чем-то, — бросил ему вдогонку Неботов. Тот в ответ только мотнул головой.
Размерили все, позабивали колышки. Карпо и Неботов остались на участках работать — они пришли с лопатами и с семенами. Это, оказывается, их и тачка, и мешки с картошкой.
Иван пожалел, что он без инструмента, подошел к Карпу, спросил:
— Сазоныч, а как там в совхозе? За корм будут разрешать работать?
— Да пока никак, молчат. Говорят, подождите. На днях думаю смотаться туда, узнаю.
— Если что, ты ж не забудь про меня… — попросил Иван.
— Ну как же! Одна артель у нас! Не первый год чертуемся вместе.
Отошел Иван, оглянулся, поискал Сбежнева, хотел окликнуть его: пошли, мол, домой, — но увидел — и тот с лопатой, оказывается, уже принялся «пахать» участок. Не стал отрывать его от работы, заторопился домой. «Захвачу лопату, тяпку, семена, на велосипед — и снова сюда. Засажу участок я, пожалуй, кормовой свеклой, картошка и дома на огороде вырастет. Возить, правда, свеклу тяжело будет… Да ничего… Лишь бы выросла, а перетаскать — перетаскаю, в поле не останется».
Иванова мать, Марфа Романовна, сидела на низенькой скамеечке, зажав коленями большой, облитый коричневой эмалью глиняный горшок, сбивала в нем самодельной деревянной мутовкой масло. Рядом с ней на корточках примостилась внучка — белоголовая Зинка, по другую сторону, чуть поодаль, поджав под себя лапы, подремывал кот. По комнате размеренным шагом ходил семиклассник Гришка и зубрил стихотворение:
— Как ныне сбирается вещий Олег…
Стихотворение давалось Гришке с трудом, все ему в нем казалось непонятным. Почему «сбирается», а не «собирается», почему «вещий», когда надо просто — «вещи»: собирает вещи… И уж совсем непонятное слово — «обрек». Гришка слышал слово «оброк», а «обрек»?.. Может, «абрек»? И «хазары» — тоже, что за хазары такие? Все время были татары, а тут хазары какие-то…
— Как ныне сбривается… Фу! Как ныне сбирается… — увидел в окно — отец идет, бросил книжку на стол — передых.
— Учи, учи, — понукает его Романовна. — Ишь, лентяй какой. Час уже долдонит две строчки и не может запомнить. Я и то запомнила.
— Да? А ну повторите! Э, слабо?
— Гришка, не ори на бабушку! Ишо моду какую взял — на старших так-то, — подала голос мать из другой комнаты.
Иван не успел дверь открыть — Зинка бросилась к нему, и тот отдал ей отощавшую торбочку.
— На, пошукай там хлебушек от зайчика. Еле догнал косого. Говорю: «Дай хоть кусочек, Зинке нашей отнесу». Отдал!
Зинка запрыгала от радости, развязала котомку, достала обтертый кусочек хлеба, принялась с аппетитом грызть его.
— Подожди, масло собью, с маслецом вкуснее, — сказала Романовна, не переставая крутить между ладонями стержень мутовки.
— Не-е… И так вкусно!
Кот повернул голову, посмотрел на Ивана и снова уставился на горшок — знал, не в пример Зинке, где настоящая вкуснятина.
— А мать? — спросил Иван. — На огороде?
— Лежит… Плохо ей, — кивнула Романовна в спальню. — Беда с бабою… Не дает бог здоровья.
Иван заглянул за перегородку.
— Опять?
— Да… — тихо и как-то виновато отозвалась Генька. — Грядку копала, плохо сделалось…
Бледная, с впалыми щеками, все еще красивая, чернобровая Генька смотрела на Ивана большими, блестевшими в сумраке спальни глазами.
— Не надо было… Сам бы вскопал.
Генька вот уже который год мается туберкулезом. Что ни делали, каким врачам ни показывали, к каким знахарям ни возили, ничего не помогает. Даже в санатории лечилась — все так же.
— Дак, может, путевку похлопотать, на курорт съездишь? Тебе ж вроде тогда полегчало? — спросил Иван.
— Не выдумывай… Если б полегчало — не лежала б. Не хочу я туда. Нагляделась…
— А зачем тебе глядеть на других, ты лечись, и все. А они нехай как знают.
— Не, не хочу.
