— «Тогда». Тогда уже поздно будет.
— Ну, а зачем машинисту этот Олег, вы мне можете сказать? Э-э, не знаете, а говорите.
— Ладно, я пошел, — сказал Иван. — Некогда мне тут с вами балясы точить. А ты не очень… — кивнул он Гришке. — Не маленький уже.
Иван вышел в сени, взял за высокие рога велосипед, вывел на крыльцо. Велосипед у Ивана старый, прочный, еще довоенного выпуска. Окрашенный в черный цвет, как паровоз, он и работал, как паровоз: сколько Иван перевозил на нем груза — никому не счесть. И картошку возил мешками, и уголь, и глину из карьера, и траву. Вместо хорошей тачки этот велосипед ему был, да даже получше ее: на тачке не поедешь, а на этом приспособишься — груз везешь, да еще и сам катишься.
Вывел Иван своего «коня», хотел приторочить к раме тяпку, но, увидев спущенное заднее колесо, только крякнул от досады. «Ах ты, беда какая!.. Барбос этот Гришка… Кататься любит, а чинить — если бы кто-то…»
— Гришк, ты что ж велосипед не починишь? Кататься любишь, а починять — дядя?
— Дак заднее ж колесо, — выбежал Гришка на голос отца. — Разве я сумею один? Тут и цепь, и тормоз. Разобрать разберу, а потом? Вдвоем надо.
«Пожалуй, и правда, не совладать ему с задним колесом… Мал…» — смягчился Иван, посоветовал:
— А ты попробуй, не снимая колеса… Положи его набок, высвободи камеру… Она у тебя будет вот так болтаться. Найди прокол и заклей.
Гришка расплылся в улыбке — так просто, оказывается, можно это сделать:
— А я не дотумкал. Сделаю.
— Ладно, — сказал Иван, — потом сделаешь. А пока убери его в сенцы. Уроки учи.
— Я сделаю! — загорелся Гришка.
— Если время будет. — Иван закинул на плечо большую самодельную, с полукруглым лезвием, тяпку, подхватил под мышку мешок с харчами и семенами, подался глухим проулком в поле. Низенький, коренастый, шел он, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Опущенная голова его качалась в такт шагам. О чем-то думалось, думалось, пожалуй, сразу о многом: о жене — болеет, бедняга, и помочь ей не могут; о работе — тяжело стало, поток составов за смену все увеличивается — один за другим, один за другим. Да составы какие! Все тяжеловесные, длинные — пока обойдешь его из конца в конец…
Вспомнился разговор о запрете на скотину, и настроение сразу испортилось, даже шаг замедлил. Однако поддернул мешок, вздохнул, зашагал быстрее.
Проводив Ивана, Романовна снова принялась за масло. Ближе к концу комочки все крупнее, сыворотка все жиже. Наконец она вытащила мутовку, стряхнула, пальцем счистила с нее налипшие комочки и принялась выбирать рукой из горшка масло. Процеживая сквозь пальцы пахту, она сбрасывала крупинки масла на ладонь левой руки, и с каждым разом комок все рос и рос, а она лепила к нему все новые и новые крупинки, пока не выбрала все. Потом она понянчила белый «колобочек», пошлепала его, как новорожденного ребеночка, и уложила на блюдце.
— Во, есть маслецо! Сейчас накормим вашу мамку свеженьким.
— Ой, мам, вы обо мне беспокоитесь! — отозвалась Генька. — Детей вон лучше покормите.
— А то они голодные! — И тут же обратилась к внукам: — Несите хлебушек, намажу вам свеженьким. Ух, пахучее-то какое! — Она обернулась к горшку, чтобы ополоснуть масленые руки в пахте да вылить ее в пойло, и вдруг увидела: Гришка пьет ее, пахту, через край, подняв двумя руками горшок. Заулыбалась: — Вот у нас и бычок объявился! Нравится тебе сколотинка, внучек?
— Ага! — сказал Гришка, отдуваясь. — Вкусная! Кисленькая!
— Ну, и пей на здоровье, пей. Вот же правду говорят, что она пользительная. Телятки да поросятки вон какие гладкие бывают от нее. И ты тоже будешь гладкий да сильный!
Она намазала скибку белого хлеба Зинке, стала отрезать Гришке, но тот отказался:
— Я потом.
— А потом — суп с котом, — сказала Зинка.
— Тебе на закуску с хлебом вприкуску, — отбрил сестренку Гришка.
— А ты, Гень? Подать или, может, встанешь да поешь как следует?
— Встану…
— Встань, поешь свеженького. А я пока уберусь, да надо обед готовить. И поросенку пора уже ставить варево, скоро есть запросит.
Кот прилип к бабушкиным ногам, трется, мяучит.
— И этот просит! Ну, што ты скажешь! Надо дать, ждал ведь сколько, — она отщипнула мякиш хлеба, обмазала его тонким слоем масла — разве что для запаха только, бросила в угол. Кот, мурлыча, принялся за еду.
Дотемна Иван горбатился на своем участке, торопился одолеть его весь, чтобы завтра уже не приходить сюда. Не хотелось время убивать на ходьбу. Каждый час дорог, дома огород еще ждет его рук, лучше лишнюю грядку вскопает за это время. Правда, с осени огород почти на треть «усох» — тем разумнее надо засадить оставшуюся часть. Да и на низу не зевнуть бы, прихватить грядку-две, хоть низ теперь уже и не его стал.
