— Кажуть, барсучиное сало помогает, — отозвалась свекровь. — А где они водются, не знаю. Наверно, далеко, в лесах где-то.
— Я тоже не знаю. У нас вон на бугре одни суслики бегают. — Иван помолчал. — Если б помогало, врачи, наверно, уже б знали об этом. А то ж они почему-то не предлагают есть барсуков?
— Врачи тоже не все знают. А может, и знают, да не все скажут. Они ж не советуют к дедам да бабкам обращаться, а те тоже помогают. Вон девчонку, — кивнула она на Зинку, — от испуга врачи лечили. Помогли? Нет. А нашлись добрые люди, присоветовали бабку, повезли. «Вылила» испуг. Поправилась.
— И что ж, теперь она никого и ничего не пужается? — ехидно спросил Гришка, — А я вот возьму как гавкну исподтишка — небось спужается.
— Я те «гавкну», я те «гавкну», дуралей! — обиделась Романовна на внука. — Большой уже, а ума… Не вздумай!
Иван бросил на сына косой взгляд, кивнул строго — поддержал мать.
— Я ж нарошно! — сказал Гришка, сконфузившись. — Пошутить нельзя…
— Ну, че стоишь задумался? — оглянулась Романовна на Ивана. — Умывайся, сейчас обед соберу. Гришк, помог бы бабушке? Покрути пока, я отца покормлю. Маслецо любишь небось…
— Некогда мне рассиживаться, — сказал Иван. — Соберите в сумку. Побегу в лесхоз, участок надо обрабатывать. Делили сегодня. Люди там уже вовсю работают. Думаю кормовой свеклой засадить.
— А отдыхать когда будешь? — подала голос Генька. — С ночи ведь… Может, завтра вместе пойдем? Я поднимусь… Ты же на двое суток сменился?
— На завтра тоже делов хватит. А отдыхать с ночи — дужа жирно. Это только Саня Непорожний всегда после ночи спит.
Гришка с радостью сменил бабушку, сел на скамейку, приладил горшок между ног, но, прежде чем начать работу, сунул палец в сыворотку, облизал со смаком.
— Вкусненько, кисленькое! — сказал он Зинке.
Та хотела съябедничать бабушке, но Гришка опередил ее:
— Ба, а тут уже крупочки плавают, скоро масло собьется.
— Скоро, внучек, скоро. Побей немножко, я вот только отцу соберу…
Гришка показал Зинке язык, спросил:
— Знаешь, как первобытные люди огонь добывали?
— Не-к, — покрутила та головой.
— Сейчас я тебе покажу! — и Гришка принялся так мытарить между ладонями мутовку, что из горшка на пол полетели брызги. Кот воспрянул, потянулся слизывать их, а Зинка засмеялась громко.
— Это искры полетели, да?
— Гришка, не озоруй! — прикрикнула на внука Романовна. — Горшок разобьешь. Ой, баловник, ой, баловник, — ворчала она беззлобно.
— Разобьет — ремня получит, — пообещал отец.
— То уже поздно будет, — сказала Романовна. — Тогда уже ни ремнем, ни чем другим ни горшок не склеишь, ни сметану не соберешь.
— Во! Так вы загодя бейте, как цыган, — Гришка приподнялся даже, отставил зад, подставляя его для битья.
— Придется… А цыган тот был умным, знал, когда учить. Заранее, а не опосля. Опосля уже поздно, — назидательно говорила Романовна, адресуясь ко всем сразу — и к сыну, и к внуку.
Иван достал из чулана мешочек с семенами, взял торбу с харчами, сунул все в один мешок.
— Ну, я поехал… А ты к вечеру поросенку ведро травы нарви, — сказал он Гришке. — Не забыл?
— Не забыл… — проворчал Гришка. — Чтоб он сдох, обжора…
— Ну, ну! — отмахнулась в ужасе от Гришкиных слов Романовна. — Не накликай беду! Видал анчихриста такого?
— А что, скажете, не обжора? Где ему набраться столько травы? У нас на огороде уже ни щира, ни лебеды не осталось, всю порвал, не успевает расти, — оправдывался мальчишка.
Гришка и натурой, и видом весь в отца: низенький, коренастый крепыш. На людях и в школе стеснителен, молчун. Это он дома бывает разговорчив, а так слова из него не выбьешь. Может, от стеснительности своей он и учится плохо. Суровый мальчишка. Непокорные белесые волосы на его большой голове растут ежиком. Нос у Гришки тоже отцов — картошкой, брови над переносицей сдвинуты. Как всякому мальчишке, ему домашние заботы — поперек горла стоят. В воскресенье ребята с утра на выгоне футбольный мяч гоняют, а он, как проклятый, то стишок учи, то теперь вот иди траву рви. А думал, поучит стишок, мало-мальски запомнит его и убежит на выгон.
— Сходи в калюку — там крапива уже большая выросла. Быстро нахватаешь, — посоветовал отец.
— Ага, «нахватаешь»! Крапива кусается.
— А сало не кусается?
— И колбаска не кусается, — подхватила Зинка, намекая на Гришкино пристрастие к домашней колбасе.
— Верно, дочка: колбаска тоже не кусается. Рукавички надень. Скоро Зинка подрастет — помогать тебе будет.
— Да, она напомогает, жди… Знаю я ее… Мне ж ишо стих учить.
— Учи, — сказал отец.
Гришка тут же бросил мутовку, взял книжку и, не открывая ее, начал декламировать:
— Как нынче собирает свои вещи Олег!..
— И што озорует, идоленок! — сокрушалась Романовна, — Вот на это ты мастак — што-нибудь делать не то. Завтра учительница вызовет тебя, а ты и брякнешь «собирает свои вещи», и опозоришься. Свои же товарищи и засмеют.
— Не брякну!
— Как только ты и жить-то думаешь? Учиться не хочешь, к хозяйству душа не лежит?
— Я ж уже говорил вам: буду машинистом.
— На машиниста, милок, тоже надо учиться!
— Вот я тогда и буду. А зачем сейчас стараться без дела?
