Но нейтрализация текущей атаки вовсе не означет полное установление безопасности. Помимо того, что КГБ имеет вопросы к «Андрею Ивановичу», в комсомоле я превращаюсь в нежелательную фигуру. Сколько ещё телефонных звонков может случиться по моей оплошности? Ведь на каком-то из них скажут: «Достаточно, Григорий Максимович, в высшей инстанции принято принципиальное решение…»
Плата очевидна. Я подал заявление на смену отчества. Минус один элемент от идентичности «Андрея Ивановича». Очевидный факт для других, с наблюдением на протяжении пяти месяцев легко заметить кардинальные перемены в поведении человека. Мне же удалось понять только тогда, когда чекисты всерьез взялись за «Андрея Ивановича». Ничего бы не было, будь мое поведение прежним. Кто-то написал донос, возможно, что их оказалось несколько и раскрутка истории не заставила себя долго ждать. И случай какой подвернулся! Секретарь ЦК комсомола ходит на квартирник. Ситуация — кринге в квадрате, ибо шанс спасти будущее и себя, если Озёрова аннулируют в перестроечном году, стремительно падает до нуля.
Кроме того, в очередной раз всплыла тема алкоголизма. Серьезно, уже не смешно, я себе бокал шампанского и пива в «Праге» не позволяю, с ужасом представляя, как с развязанным языком тараторю про развалившийся СССР, или о том, как бывшие союзные республики устроили холивары с танковыми разборками, как в России больше не стало компартий, как всюду рыночек порешал. Спасибо «маме», от озабоченности проболтавшейся.
Когда Виктория Револиевна, без макияжа и с укрупнившимися морщинами, осталась в палате со мной наедине, она рассказала о семейных терзаниях:
— Сынок, наш Григорий Максимович считает, что вы разбились из-за пьянки. Папа волнуется, как бы ты партийную карьеру не сгубил.
— Да перестаньте считать меня алкашом!
— Знаешь, у тебя как будто амнезия произошла. Ты действительно не помнишь постыдства в прошлом?
— Мама, судить нужно по настоящим поступкам. Не веришь? Спроси медосвидетельствование.
Она на минуту задумалась, потом удовлетворенно кивнула головой:
— И правильно. Кто старое помянет — тому глаз вон… И всё же, Андрюша, признайся честно. Не говори, откуда выехали, с кем были и чем занимались. Успокой мое сердце. Вы пили?
— Нет.
Несколько секунд выжидания. Неприятно. Я отдуваюсь за чужую репутацию, за чужие грехи; не понимаю, из-за чего так заливался «Андрей Иванович».
— Тогда немедленно пойду разговаривать с Григорием Максимовичем, — она встала так, как если бы с её плеч свалился тяжелый груз. — А ты отдыхай, всё будет хорошо. Восстанавливайся, сынок.
— Мама! — крикнул вслед.
— Да?
— Что с моим водителем?
— Жив, черепно-мозговая травма.
— Скажи за него слово тоже.
Виктория Револиевна изобразила очень большое удивление.
— Ну хорошо…
Повлияло. Паранойя Григория Максимовича получила обезболивающее. На меня стали смотреть более здоровым взглядом. Леонида по блату приняли в ЦКБ. В отношениях с ним, если можно так называть формат служебных обязанностей, я заметил необычную вещь: в простых людях больше спокойствия и стабильности, что ли. У Леонида здоровый взгляд на жизнь. Живи и другим не мешай. Потом это наблюдение распространилось и на рядовых комсомольцев на низовом уровне. Конечно, бесхребетники и карьеристы с формалистами мгновенно раскрывались. В их поведении слишком много наигранного. Самые худшие — те, кто подобострастно повторял слово-в-слово тексты партии. У меня, если что, алиби: я из будущего, советской речью не владею, подстраиваюсь по самой простой тактике полного копирования. Но в первичных ячейках были оптимисты, немного идеалистов и лиц с юношеским максимализмом. За тучей формализма они умудрялись как-то проявить свое живое «Я». Интересно бы узнать, каков социальный состав советского общества. Если таких по стране много, то на инициативных нужно делать ставку — это конструктивная сила.
А теперь, дорогой дневник, самое тяжелое. Сейчас соберусь… Короче, Иван.
Что. Это. Было! У Вани других интересов нет, кроме как подкатывать к чужой жене? Он не глэк, не фрик и не задрот, обычный интроверт. У него дефолтная внешность, отправь такого в барбершоп моего времени, так с обновленным луком от моих современников не отличишь. Потенциальный айтишник. «Если оффер меньше пяти кэсов евро и без пакета релокации, то разговор окончен».
Из всех женщин выбрать именно Лиру. Нормальное объяснение — давние отношения и непроработанный любовный интерес Ивана к недоступному.
И кто я в таком статусе? Дав согласие, стал ли я куколдом?
Является ли предложение Вани личным оскорблением? Брак сделан по расчету, причём ему это известно, судя по сделанному намеку. Кроме меня и Лиры, кто бы ещё мог рассказать? Конечно, Ваня может быть гениальным, всё-таки в стабильном восемьдесят пятом предсказал плохую концовку.