Но и не только в этом Горбачев исказил правду. Я гляжу на трибуну, и даже с такого расстояния вижу седину правительственных голов. Михаил Сергеевич тут ещё относительно молодой, и Ельцин с ним одногодка, кажется. Одни старики. Старики управляют советской страной, старики размышляют о социализме, коммунизме, марксизме и будущем. Нашем будущем. Не только их завтрашний день, но и наш.
Громко вздохнув, я закрыл глаза, пытаясь найти успокоение. Речь Горбачева продолжалась, а мне всё было не по себе, всё били в разум эти слова. Справедливость и свобода, блага, неравноправие, угнетение, милитаризм… Словно не прилетел из 2028-го. Кто я? Точно ли попаданец? Правда ли ушел в другую эпоху? Много красного цвета, но речи такие же громкие, воодушевляющие или припугивающе напоминающие об угрозах человечеству. Шарики, цветочки, горячие слова. Я, двадцатилетний чилгай, в теле тридцатилетнего комсомольского номенклатурщика, слушаю двуличную речь. Она красивая, она правильная, разумная и идейно верная, но вижу же, что всё не так.
Всё не то. В этом и должна быть перемена? Только ли в стариках дело, Андрей? Или молодежь тоже будет косячить? У молодых тормоз в нужном месте не всегда работает. Как много вопросов.
— Ты о чем так задумался? — спросил Курочка.
— О будущем. О том, всё ли на своем месте. Правильно ли то, что мы видим.
— Ты точно в генералы метишь!
— В маршалы, Курочка, в маршалы.
— Но не рановато ли стал промышлять такими размышлениями?
— А когда будет не рано?
— Сейчас как раз вовремя об этом думать. Помнишь, ты говорил в «Праге», что намечаются перемены.
— Ну, говорил, — нахмурившийся Курочка слегка кивнул.
— Так вот. Мы можем стать этой переменой. Ты, я, Ваня, который угнал в ГДР, и Коля, которого обязаны вытащить из беды. Он нас спас, всё утаил, а сел в СИЗО поневоле. Да даже Лира с Татьяной тоже станут переменой.
— Как-то глобально звучит… — лоб Курочки совсем сморщился. — Бежишь впереди поезда.
— Ваш форум проходит в год сорокалетия разгрома гитлеровского фашизма и японского милитаризма, окончания Второй мировой войны — самой кровопролитной и жестокой войны, — голос Горбачева сильно акцентировал следующие слова — После неё осталось столько страданий и горя, что они сказываются на жизни вот уже нескольких поколений, настоятельно требуют от нас не допустить повторения такой беды. Не забудут народы и то, что сорок лет назад мир содрогнулся от первого атомного взрыва.
— Ты бы хотел жить в другом мире? — внезапно спросил я Курочку.
— Смотря в каком.
— В честном. Справедливом. Лучшем.
— Ты как юный коммунист заговорил, честное слово.
— Значит, не хочешь?
— Я верю в то, что человек в некоторых вещах неисправим, — ответ Курочки показался мне честным. — Понимаешь? Можно ли полностью поменять мир, если человек останется неизменным в чем-то?
Эти слова ещё больше погрузили меня в раздумья. Сережа точно не коммунист. Его вера в человека другая. Более реалистичная? Кто ты, Сережа? Взглянуть бы на твои идеи, познать их.
— А я хочу жить в другом мире, — признался Курочке. — В таком, где справедливость будет для всех, а будущим поколениям не будут страшны наши тревоги. Мои тревоги…
— С коммунистическим приветом! — усмехнулся друг, и кудри на его голове заигрались как пружинки.
В подобном споре с другим понимаю, кто я есть как человек, чего хочу от будущего, каким его вижу. Как много ещё непонятного, и как много я не понимал, находясь в окружении зумерской политоты.
Лужники аплодировали Горбачеву. Фигура закончила читать речь, а мои руки громче всех захлопали. За будущее.
Федосов недовольно выслушал мои слова о смене решения. Ну ничего, смирится. Ломать рабочую схему не стоило.
— Полагаю, вы знаете, ради чего так боретесь, — сказал он мне на прощание.
— Я борюсь за четкое исполнение партийных решений, Владимир Иванович. Если бы в партии и комсомоле все четко исполняли принятые постановления…
— Со стороны, Андрей, ваше поведение больше напоминает саботаж и волюнтаризм. Не сочтите это грубым обвинением. Простой факт.
Я пожал плечами. Правда пока что за мной, и Федосов это понимал. Сумев в очередной раз перетянуть Мишина на свою сторону, мне удалось держаться на дороге победителя. Теперь осталось только получить результат.
Группа парней и девушек вступила в полемику с иностранцами. Как и предполагалось, вопросы в условиях предполагаемой свободы действительно быстро приняли угрожающий для коммунистов характер. Например, почему партия одна, почему людям нельзя быть не-коммунистом, чтобы достичь хоть каких-то высот в политике, угрожает ли Москва миру, имея столько ядерного оружия в Европе…
Товарищам я подсказал, как можно экологично дискутировать в их случае. Эстонец Лембит мягко пытался ткнуть меня в правду, которую прекрасно знал сам: «Что, опять спорить с ними, что их Запад скоро сгниет?»
— Нет, Лембит, не так надо смотреть на задачу.
— А как же тогда? Советская Эстония сорок лет так говорит…