И Витька лег, но сон не приходил. Он увидел, как Сергей Иванович подошел к самовару, стоявшему на скамье, налил себе стакан чая и, взглянув на Витьку, вернулся к столу. На загорелом его лице, казавшемся издали молодым Витька разглядел много морщин.
«Оказывается, дядя-то Сергеи Иванович немолодой — подумал Витька. — А как он всегда шутит с ребятами!»
— Что же ты чай наливаешь? — спросил дядя Филипп. — Может, еще по маленькой выпьем?
Он достал из шкафчика непочатую еще бутылку водки и, посмотрев на ярлык, сказал:
— Это, извините, уже не «Столичная», какую ты, Алексей, принес для свиданьица. И где только ты ее достал? С полгода у нас ее не было, это же редкость! Неужели из Москвы вез?
— У Поликарпа взял. Он специально за ней домой сбегал. Уважительный… подхалим.
— Ну и Поликарп! Полгода бутылку вина бережет. Неужто случая не было распить?
— А с кем ему пить? Кто к нему ходит? — ответил отец.
— Ну, зато у нас с тобой случай самый подходящий!
Дядя Филипп переставил пустые тарелки на шесток, принес из чулана свежие пироги, студень и вынул из печки чугунную сковородку с жареными карасями.
— Куда, куда? — воскликнул дядя Алексей.
— Это мое дело, хозяйское…
Витька повернулся к стене, где на картине у кровати летели толстые крылатенькие ребятишки: ему показалось, что он окончательно пробудился… Но, когда он снова открыл глаза, взрослые спорили о чем-то непонятном.
Дядя Филипп, налегая на стол и отодвигая перед собой тарелки с закуской, большой своей рукой старался достать плечо Сергея Ивановича и просил его послушать, о чем он говорит. А взволнованный Сергей Иванович отводил руку дяди Филиппа и настойчиво повторял, что он ошибается.
— Да в чем я ошибаюсь? Ты скажи, в чем?
— Ты считаешь: мешки с зерном в избе — вот и все! И, значит, живем мы теперь вполне хорошо…
— Неужто плохо? Три килограмма авансом на трудодень — плохо?
— Да пойми ты — относиться-то к этим мешкам можно по-разному.
Разговор, видно, был серьезный: Сергей Иванович не просто хотел переспорить в чем-то дядю Филиппа, а старательно растолковывал ему немного ворчливым, но без тени раздражения голосом.
— А их не было у нас в избах, мешков-то! — горестно крикнул наконец дядя Филипп и, качая над столом большой своей головой, стал вспоминать, как в пятьдесят втором году прекрасное зерно на полях попало под дожди и, конечно, столбы на токах — токов-то не успели закрыть! — его ничуть не спасали. — Вот какая была картина, коли помнишь!
Витька эту картину тоже помнил: тогда на полях зерно, насыпанное огромной кучей, у земли проросло и ростки спутались, как войлок, — беловатые такие росточки.
И ведь сколько же говорили об этих крытых токах! Не только взрослым, а даже Витьке с Антоном видно было, что осенью зерно необходимо беречь от дождя, надо его держать под крышей. Нет! Вкопают шесть столбов, нарубят берез толщиной в оглоблю и накроют ими крышу, сквозь которую и солнышко светит, и дождь льется потоками! Уж отец ли не говорил о токах? А все напрасно. Оттого-то мать и сердилась, когда отец спорил со старым председателем, и выговаривала ему, что дела не поправишь, а только жизнь себе испортишь… Не лезь вперед людей!
— Тогда у нас проросло и сгнило не меньше пятисот центнеров! — гневно укорил Кого-то виноватого дядя Филипп. — С государством рассчитались, а себе на трудодень получать было нечего. Разве теперь это может быть? Сколько в прошлом году получили на трудодень? Пять килограммов! Вот они, мешки-то! Что же нам еще нужно?
Это были все те же разговоры взрослых, которые Витька привык слышать постоянно и в своей избе, когда отец рассказывал матери о том, почему в этом году запаздывают с посевной или с уборочной и кто в этом виноват. Когда бы и где бы ни встречались взрослые, всегда им надо было что-нибудь обсудить, что-то пожелать, кого-то обвинить в плохом отношении к работе. Люди беспокоились всегда, они спорили иной раз и о своем собственном деле, но чаще всего это были беседы и споры о хлебе, который они выращивают, о том, что надо хорошо «довести до дела» их общий труд в поле, увидеть его исполненным. Всегда они «болели» за свой труд, горячились, упоминая то МТС, то район, то ругая председателя, то строителей дорог, которые не поспевают наладить мосты и транспорт. Взрослым всегда хотелось окружить эти спеющие хлеба такой заботой, чтобы их прекрасный хлеб не был потерян, чтобы весь его собрать в закрома.
Но для этого всегда надо было что-нибудь преодолевать или с кем-нибудь воевать: с природой или с людьми…
Горестный тон густого доброго голоса дяди Филиппа, полный волнения и укоризны, когда он говорил о потерянном из-за нерадивости хлебе, сегодня просто взял Витьку за душу: никогда раньше не понимал он всей остроты этой «болезни» за свой труд взрослых, бородатых, сильных людей, которым, кажется, ничего не стоило бы поднять, перевернуть любую тяжесть.