— Федька ему голос повредил, — причитала Матрена, — он и не поет вовсе, а хрипит! И ничего не ест.
И, хотя Федя был действительно виноват, Витька с ненавистью слушал ее визгливый голос: всегда от нее слышишь только плохое! Столько интересного было в Инге, и вдруг дома их встречают такой шум и крик!..
— Федька, поди сюда, — сказал отец, — и расскажи, в чем было дело.
Федя спокойно подошел и остановился перед отцом.
— Ремень возьми, Григорий Васильевич, а не спрашивай! — закричала Матрена, но отец остановил ее.
— Мы, папа… то есть я, папа, — поправился Федя с выражением полного доверия к отцу, — я сделал из веревки петельку и приладил ее на огороде, там, где в загородке лазейка…
— Я лазейки все заделал, — сказал Витька.
— Да, «заделал»! Ихний поросенок, — Федя указал на тетку Матрену, — опять все развалил. Он ведь как? Он по капусте, как плугом, пашет, все изрыл… и горошек тоже…
— Неужели капусту? — испугалась мать и побежала на огород.
— Вот я и думал его поймать — у него же шея толстая, он же не задушится, — сказал Федя, ласковым своим, доверчивым тоном опровергая хотя бы самый крошечный умысел против тетки Мотькиного петуха. — Да, папа? Он же не задушится?
— Но зачем тебе было ловить поросенка? Загородил бы лазейку, и дело с концом. — Отец отвернулся, взял с подоконника спички и стал закуривать, но Витька понял: он это сделал, чтобы скрыть улыбку.
— А я хотел поросенка к нам в сарай загнать, пусть бы он посидел: не стал бы бегать по чужим огородам…
Витька ясно видел всю бесполезность Федькиной затеи. По своему богатому опыту он знал, что поросенка такими мерами озорничать не отучишь.
— Вздул бы его — тогда, может, он не полез бы в другой раз, — посоветовал он Феде.
— Ага! Я и думал вздуть, да ведь он визжать станет. Мне бы от тетки Матрены так за него попало…
— Ну и что же, — прервал отец откровенный Федин рассказ: — ладили поймать поросенка, а попал петух?
— А попал петух! — с искренним изумлением сказал Федя. — Я сказал Егорке, чтобы он гнал поросенка к петельке, он и погнал. А петух как-то увязался. И, когда Егорка стал махать веткой, он полетел вперед поросенка и влетел в петельку: петелька и затянулась… Ты чего, Витька, смеешься?… Ну, папа, пускай Витька не смеется! Ну, я рассказывать не буду!
— Ладно, — сказал отец, — дело ясное. Чтоб это было в последний раз! Понятно?
— Понятно, папа, — сказал Федя. — Я и сам больше не стал бы, мне петуха жалко очень, я сразу же его отпустил. … И он не оттого охрип — он раньше хрипел.
Вошла мать и сказала, что капусты много помятой, но неизвестно, поросенок ли виноват или это ребята помяли, спасая петуха. Мать очень жалела капусту — не дождешься, чтобы отец поправил загородку! — а отец сказал:
— Я тебе много раз говорил, что огород — раз ты хочешь большой оставлять — твое дело, я о нем не болею.
— Ладно уж! — засмеялась мать. — Сам-то небось в моем огороде каждый год табаком две большие гряды занимаешь. А я работы не боюсь не то, что другие…
И Витьке показалось, что мать взглянула на него.
— Так ведь я советовал тебе уменьшить огород, руки же он тебе связывает.
— Пойдем, Мотя, — сказала мать. — У твоего петуха, наверное, типун, я типун лечить умею.
Тетка Матрена, наобещав Феде всяких неприятностей в ближайшем и отдаленном будущем, ушла с матерью.
— Вот бы кому типун на язык! — сказал Виктор, но отец взглянул строго в его сторону, и он замолчал.
Федя побежал во двор, а Витька взял со стола привезенную ему в подарок дядей Алексеем книгу стихов Некрасова; стихи Витька всегда любил — они очень хорошо читались.
Мать скоро вернулась возбужденная и сразу же стала быстро объяснять отцу:
— Ну, с петухом я так и знала — типун! Я сняла его, завтра все пройдет… А теперь я тебе скажу! Ой, Гриша, Тимошин-то одурел — хочет разводить породу от Мотиных поросят! Сегодня утром нарочно приехал за Мотиным поросенком.
— Что ты, Настя? Какую породу можно развести от ихних свиней?
— Но ведь он для того и привез из Глызовского большущего, доброго такого поросенка и сейчас у меня на глазах переменил его на Матрениного, совсем заморыша. «Я — говорит — хочу разводить породу. Я вам, Матрена Сидоровна, и еще одного доставлю на обмен». Пойди, Гриша, скажи, что у нас поросята лучше, чем у Матрены. Пусть того, другого, поросенка он нам сменяет.
— Оставь, Настя! — сказал отец.
Витьке хотелось немедленно побежать посмотреть на нового поросенка — тетки Мотькины поросят, худые, на высоких ногах, были ему хорошо известны, — но его остановило выражение голоса отца.
— «Оставь, оставь»! — закричала мать, обернув к отцу пылающее гневом лицо. — Ты всегда к своему дому, как к чужому. Я ведь не прошу, чтобы ты что-нибудь лишнее против людей себе выписал или принес. Ты же меня знаешь — мне чужого крошки не надо. Но что худого, если человек не понимает, а ты ему посоветуешь? Мотины же совсем беспородные. Пусть Тимошин лучше нашего поросенка на обмен возьмет. Наш еще молоденький, но он хорошей породы, не хуже тимошинского будет, как вырастет. Большого же нам легче на мясо растить. Ты хоть и деньгами приплати…