Витька понял это не только умом, он просто увидел перед глазами те поля, по которым они недавно проезжали с отцом, и снова почувствовал ту великую связь земли и человека, которая открылась ему там, на крыше тока. И ему был так же дорог этот хлеб на полях. «Грешно, — говорил Илья Прокопьевич, — не убрать вовремя такой хлеб, не укрыть его, не просушить…» Конечно же, грешно!
Но ведь, значит, убирали же хорошо в прошлом году, если появились в избах колхозников мешки с пшеницей, и сам дядя Филипп говорит, что теперь не может быть таких потерь, как было раньше. О чем же тут спорить? Нет, Витьке все-таки было не совсем понятно, чем Сергей Иванович еще недоволен.
— Чем ты еще недоволен? — продолжал взволнованно спрашивать дядя Филипп. — Мешки с зерном так и так работают, теперь уж бригадир не стучит на работу, сами идут…
И тут Сергей Иванович ответил, что идут, конечно, но не все правильно понимают, что идти-то работать надо, думая не только о мешках в своей избе, в своем хозяйстве, думать надо о большом своем доме — колхозе. Время сейчас такое, когда все наше колхозное хозяйство двинулось на крутой подъем. И, если дядя Филипп видит в мешках зерна только свою личную выгоду и забывает общественную, это неправильно…
— А кто тебе сказал, что я только о личной выгоде болею? — снова крикнул дядя Филипп.
И Сергеи Иванович засмеялся.
— Тебя-то я хорошо знаю, — сказал он, — но говорить нам о чем надо? Чтобы не бросали люди работу как только получат большую выдачу на трудодни, не устремлялись бы только на свои огороды, а доводили бы сельскохозяйственный год до конца.
— Не думаешь ли ты снова убеждать народ, как было при вступлении в колхоз?
— Именно так и думаю. Убеждать еще многих надо… — Сергей Иванович хитро подмигнул. — так же, как тебя сейчас убеждал, Филиппушка.
Отец и дядя Алексей засмеялись.
— Да ну вас к лешему! Чего привязались? — тоже смеясь, отговаривался дядя Филипп.
Сергей Иванович сказал серьезно, будто сводя в одно весь разговор:
— Нелегко еще добиться вполне сознательного отношения колхозника к общему хозяйству, чтобы он болел за него, как за свое собственное. Нужен нам свой, колхозный патриотизм.
Эти слова Сергея Ивановича Витька не совсем понял и решил, что еще расспросит о них дядю Алексея.
Что людей еще надо убеждать, Витьке было знакомо: сколько раз бригадир дядя Морозов жаловался матери, что с женщинами сладу нет: никак не выгонишь на работу. Ходишь, застукиваешь в окно, убеждаешь ее, а она отвечает: «Сейчас пойду, вот только ребятишек накормлю». И хвалил мать, что у нее всегда колхозный хлеб испечен вовремя да еще и квасом людей напоит. «Славно в жару подойти к тебе под окошко, выпить кружечку. Сознательная ты, Настя», — говорил Морозов,
Но последнее дело — убеждать человека делать то, о чем он и сам знает. Вог он, Виктор, придет из школы, все уроки сделает, а уж потом побежит на улицу… При этой мысли Витьке почудился голос отца: «Сколько раз говорить тебе, Виктор: сделай уроки, а потом гуляй». Отец действительно так говаривал, но когда — Витька вспомнить не мог. Те разы, когда он садился делать уроки, он хорошо помнил, а те, когда отец его «убеждал», не припоминались. Вот так штука! Почему человеку всегда кажется, что он делает все, как надо, а со стороны поглядеть — не все-то он делает, как надо. Вот и приходится «убеждать» такого человека.
Пока Витька раздумывал, разговор взрослых переменился.
— …Мы все хотим, — говорил дядя Алексей, — добиться от человека сознательного отношения к обществу, но к самому человеку мы еще не всегда внимательно относимся. Поломается машина — мы ищем виновного, а вот о неисправности в жизни человека — поломается, — мы скажем; сам виноват! А как, что случилось, что довело человека, в этом не разбираемся.
— Почему ты так думаешь? — ответил отец. — Разбираемся и чиним…
— Постой-ка, брат, — сказал дядя Алексей, вглядываясь в сторону кровати и как бы желая убедиться в том, спит ли Виктор, — я весь день сегодня вот о чем думаю. Сынишка Николая Ломова, говорят, руку вашему Поликарпу прокусил. За что — не будем доискиваться. И вот он (Витька понял, что дядя указал на него), несмотря на то, что мать ему не раз запрещала водиться с этим пареньком, первым делом побежал к нему. В чем же тут дело? Парень виноват, а товарищ спешит к нему. Зачем? Может быть, разобраться, в чем дело. Может быть, сомневается в вине товарища. Кто знает? Но таково душевное движение мальчика: быть с товарищем и в беде. Даже если он ошибся и товарищ действительно виноват, это душевное движение не лишне ни ему самому, ни товарищу. А у нас бывает: провинился человек, и мы от него отшатываемся, ждем, пока разберутся. Как будто есть какая-то норма отношения к человеку, одинаковая на все случаи. А это и есть равнодушие.
Дядя Алексей встал и прошелся по избе. Потом снова сел и сказал как-то чудно:
— Норму выработки для трактора можно вывесить на стенку и ею руководствоваться, а норму отношения к человеку нельзя подчинять расписанию.
— Это ты не меня ли обвиняешь, Алексей? — спросил отец.