Мать говорила необычно быстро. Витька подумал, что ей, наверное, уж очень захотелось иметь большого поросенка, если она так взволновалась.
— Поросенка я менять не буду, — отец смотрел прямо перед собой, — и тебе не велю. Тем более с Тимошиным. От работы в колхозе увиливает, а при любом удобном случае норовит на базар с разными торговыми делами. Зря не трать слов: я, Настя, тебе в это дело вмешиваться не позволю.
Но мать не унималась.
— Я уже не маленькая, чтобы мне не позволить! — опять крикнула она. — Пятеро детей ращу, медаль за материнство имею, а ты все учишь!
Какой же несчастный выдался нынче день! Отец, и мать редко ссорились между собой, Витька и не помнил, когда это было. А тут, после такого прекрасного дня, когда все были особенно дружны, так хорошо разговаривали друг с другом, — и вдруг ссора! Ну, уж позволил бы отец сменять этого несчастного поросенка, раз дядя Тимошин сам затеял такую невыгодную для него мену!
Но тут отец обернулся к матери и сказал раздельно и серьезно:
— Настя! У меня в распоряжении нет лошади, как у председателя сельсовета, поэтому мне большого поросенка, чтобы менять на моего пропастинку, не принесут. А если бы и принесли, я бы этим поросенком Тимошину в рожу сунул! Поняла?
И мать вдруг затихла. Она постояла молча, потом подошла, села рядом с отцом на лавку и заглянула ему в лицо.
— Так ты думаешь, отец, Тимошин это из корысти затеял?
— Мать! — Так называл ее отец в особенно хорошие минуты, — Вспомни, как ты мне про Душину, секретаря сельсовета, рассказывала, с которой ты во время войны воевала. Ведь это одно и то же, только та от вас «подарки» брала прямо, а Тимошин затеял «мену»… Ты в каждом отдельном случае все понимаешь, а как подальше протянуть — так и сообразить не можешь.
— Да что ты, Гриша! — тихо сказала мать, — я подумала — он из уважения меняет.
— Ни о чем ты не подумала, — ласково сказал отец. — Ты прибежала под впечатлением этой мены, а подумать-то и надо было. И кое-что могло бы тебя навести на мысль: ведь уже разбирали один раз дело о подачках. Помнишь, в прошлом году Матрена приняла мешок гречки, а Леонтий чуть партбилет на стол не положил… Вот Витька и тот, верно, понимает!
— Я, папа, очень хорошо понимаю, — с готовностью отозвался Витька. — Тимошину, наверное, надо на сельсоветском коне перевезти те дрова, которые у него запасены в березовом лесу, их там шут знает сколько!
Витька хотел добавить, что и он сначала не понял, а сейчас-то, уж конечно, понимает, из какого «уважения» меняет дядя Тимошин поросенка, но отец прервал его:
— Хватит, Витя, рассуждаешь слишком уж много!
И Витька, не успев развить свою мысль, замолчал.
В это время во дворе кто-то спросил: «Отец дома? Мне бы хомут надо». Послышались шаги на крыльце, и в избу вошел конюх Павел, молодой еще на вид, но лишившийся «а войне левой руки. Он поздоровался, и отец сказал:
— Поди, Витя, возьми в кладовой хомут и постромки: я их туда занес. И уздечку отдай.
Витька с Павлом прошли в кладовую. Дядя Алексей спускался с подызбицы, где у них с тетей Лизой было все устроено, как в горнице, и даже на столике всегда стоял принесенный Витькой или Катей букет цветов.
— Ну, как гостите у нас? — спросил, увидев его, Павел.
Чувство уважения и дружбы услышал Витька в голосе Павла. И дядя Алексей это услышал.
— Спасибо! — ответил он здороваясь. — Я все хотел спросить, Павел: где вам пришлось воевать?
— Под самым Сталинградом был… А про вас я от Григория Васильевича много слышал. Вам тоже досталось. Хорошо, что счастливо обошлось. — И, не желая, чтобы поняли, будто он сравнивает: вам счастливо, а мне несчастливо, — тронул пустой свои левый рукав, заложенный за пояс. — И я вполне рабочий человек. Без левой руки жить можно. Я приноровился, работаю конюхом в колхозе.
Витька поднял хомут с пола и подал Павлу, а тот набросил на плечо шлею и уздечку, взял здоровой рукой хомут и пошел.
Дядя Алексей проводил его глазами.
— Да… не жалуется. Молодец! — сказал он, входя в избу.
— Ну, прекрасный же человек, — ответил отец, — работает конюхом и учится на заочном: думает быть агрономом. Не хочет от жизни отставать.
— Ох, господи, — вздохнула мать, — какая страсть эта война! Нет, ничего мы не забыли, еще все раны живые, а уж опять на нас грозятся войной! Наверное, те люди ничего не испытали, нет у них перед глазами таких вот молоденьких да покалеченных…
— И не забывай, Настя, живые раны войны, — ласково сказал отец, — вот и не ошибешься.
— О чем у вас разговор? — спросил дядя Алексей.
— Да видишь ли, брат, есть еще у нас здесь люди, которые для своего благополучия и взятку дать не постесняются. Дают, конечно, потому, что другие берут. Вот я и предупреждаю Настю от таких людей.
Витька снова взял со стола книгу; ему не очень хотелось читать, но идти куда-нибудь тоже расхотелось.
— Я пойду к вам на подызбицу, дядя Алексей, почитаю? — спросил Виктор.
— Иди, пожалуйста.
Забравшись наверх, Виктор уселся поудобнее и положил перед собой книгу.