В первый же вечер нас потянули к вождю. Правда, Гермиону с нами не пригласили — у женщин, как я понял, своя женская магия и своя шаманка — Ханса, и к мужчинам они не суются, как и мужчины к ним. Гермиона, конечно, обиделась и дулась пару дней, а потом дорвалась до таинственных знаний, о которых ее новые подруги просветили, и ходила с горящими глазами и гордым видом. Ей шаманка сказала, что она сильная ведьма, и ее это очень порадовало, как будто она сама этого не знала. Так что в свободное время она мастерила себе женские обереги под напевы какой-то тарабарщины и была очень довольна.
На этот раз в шатер нас пустили. Я думал, будет как в старых фильмах — духота, жара и наркотический транс, но все оказалось куда проще — вроде игры.
Мы расселись, шаман протянул Чарли большой бубен из кожи, с глухим звуком, и попросил стучать в него костяшками пальцев в ритм. За шатром зазвучала музыка в мексиканском стиле, и Чарли старался попадать в такт, а шаман в разных местах потрясал своим маленьким бубном, но с шуршалками, которые издавали странный неприятный звук, словно гремучая змея трясет своей трещоткой.
Потом Чарли передал бубен мне, и я тоже в него постукал на свое усмотрение. Несмотря на то, что музыка одна и та же была, и ритм, по идее, тоже один, но стучали мы все по-разному.
Сначала я ничего не почувствовал — просто пытался не сбиться с ритма, но вдруг неожиданно поймал себя на том, что незаметно покачиваюсь и мотаю головой в такт, а в башке как-то мутно. Это меня отрезвило, прочистив мозги, и я поймал внимательный и одобрительный взгляд шамана. Чарли, к слову, в транс не впал, но тоже слегка подергивал ногой, а вот Гарри, когда ему бубен передали, конкретно поплыл — покачивался с закрытыми глазами и тряс головой.
Внезапно старик склонился к Гарри и легонько стукнул его своим бубном в лоб, и Поттер рухнул на ковер как подкошенный, а музыка за шатром резко оборвалась.
Мы с Чарли сразу потянулись к нему, но тут у шамана прорезался голос:
— Не трогайте его, — спокойно приказал он, — мальчик просто спит.
Он стал водить над Гарри руками, что-то бормоча на грани слышимости, а то и выкрикивая отдельные слова с низким гортанным звуком и изредка потрясая бубном. Время шло, мне казалось, что мы в этом шатре уже вечность, задница затекла, ноги задеревенели, но когда все закончилось и мы вышли, оставив Гарри спать в шатре, то еще даже не настала ночь.
Мы сели к костру, шаман молча раскурил трубку и задумчиво смотрел на огонь.
— В мальчике осколок чужого Ачэк-карго, — неожиданно отмер он. — Теперь его уже нельзя удалить — шрам зажил, и частичное слияние уже произошло. Но можно помочь мальчику его усвоить окончательно. Он, в конечном итоге, и сам его растворит, но так выйдет дольше и болезненней.
— А это не повредит Гарри? — спросил Чарли. Вид у него был взволнованный. — Все же душа монстра в детском теле…
Шаман посмотрел на него, как на психа.
— Душа? — прищурился он. — О чем ты толкуешь, Ахоут?
Чарли растерянно посмотрел на меня. В Британии мало кто знал о крестражах, а Чарли получил сведения о них от меня, и только то, что я ему рассказывал.
— Разве крестражи — не часть души, расколотой убийством и помещенной в предмет, чтобы дать возможность вернуться после смерти? — с долей неуверенности спросил я. У старика был такой вид, словно он сдерживает смех, но он только вздохнул, покачал головой и поднял серьезный взгляд.
— Знаешь ли ты, мальчик, что есть душа? — спросил он. — Душа — есть искра Вихара — Бога. Он так велик и непостижим, что познает себя по божественной искре в каждом своем создании. И как часть божественного, душа бесстрастна и цельна, ее нельзя расколоть. Если я спрошу тебя: «Кто ты?» Что ты ответишь?
Я, честно говоря, растерялся. Философские беседы никогда не были моей сильной стороной. А действительно, кто я? Конечно, можно было ответить, что я — Рон, мальчик, ученик Хогвартса, сын, брат и друг… Но он явно не это имел в виду. Луна тоже задавала похожие вопросы, и ответы на них лежали в разных плоскостях, а не на поверхности. Поди догадайся…
— Все, чем ты себя считаешь теперь, — есть сознание и тело, оживленные с помощью божественной искры. Но кем ты являешься, есть Ачэк — дух, — покивал на мое молчание он. — Душа — это зеркало, в котором отражается божественный свет в мир. А дух связывает душу и сознание. Если ты живешь по законам добра, то твоя душа отражает больше божественного света и сияет для людей, чтобы они грелись в ее лучах и тянулись к Создателю. А если творишь зло, то зеркало темнеет, мутнеет, искажая свет. Когда же ты преступаешь закон, то по зеркалу идут трещины, и оно перестает отражать свет Вихара правильно — становится темным и со временем теряет связь с Богом и возможность к раскаянию. Чем дальше от света, тем ближе к тьме — иного не существует. Убийство — есть преступление против тела. Крестражи, как вы их называете, есть — преступление против самой души, потому мерзость и погибель. Ведь безумец, что решился на такое, не только губит свою душу, но и претендует на чужую.
