Известно, что однажды старший сын генерала Казакова капитан Виктор Казаков, в 1943 году служивший при штабе артиллерии Центрального фронта, по поручению командующего (Рокоссовского) отвозил Серовой записку и пачку её нераспечатанных писем. В записке Рокоссовский просил больше не писать ему. Серова сама открыла дверь. Прочитала записку. Сказала: «Я сейчас напишу ответ». Капитан Казаков сказал: «Никаких ответов не нужно – у меня приказ». Вежливо приложил к козырьку ладонь, повернулся и ушёл.
Известно также, что, когда Рокоссовский пошёл на поправку, он написал жене Юлии Петровне в Новосибирск, чтобы приезжала. И та вскоре приехала. За месяц до выписки из госпиталя Мосгорисполком, учитывая заслуги Рокоссовского при обороне Москвы, выделил ему квартиру на улице Горького. К приезду семьи квартира была готова. Именно её, а не маршальскую квартиру Серовой обживал Константин Константинович перед убытием на фронт под Сухиничи.
Ходил в ту пору по Москве и по штабам такой анекдот. Будто бы Лаврентий Берия доложил Сталину: артистка Серова, выезжая с концертами на фронт, подолгу живёт при штабе у Рокоссовского, что уж её там так задерживает, догадываться не приходится… Сталин выслушал Берию и сказал: «Серова – красивая женщина. Даже очень красивая. – В раздумье попыхал трубкой. – С другой стороны, может пострадать авторитет командующего». – «Именно поэтому я и доложил. Что будем делать?» – «Что будем делать? – Сталин начал задумчиво прохаживаться по кабинету. – Что будем делать, что будем делать… Завидовать будем, товарищ Берия! – И, остановившись напротив всесильного наркома, спросил: – А где жена товарища Рокоссовского?» – «Я уточню, но, должно быть, она в эвакуации». – «Немедленно отыщите её и самолётом отправьте в штаб к Рокоссовскому. Они с Серовой сами разберутся, кому уехать, а кому остаться».
Анекдот анекдотом, но Юлия Петровна Рокоссовская и Валентина Васильевна Серова действительно встречались и беседовали на тему, волновавшую их всего более. Правда, обстоятельства этой встречи были иными.
Юлия Петровна не отходила от постели мужа. Однажды в госпитале вновь появилась Серова. В палату её не пустили. Актриса настаивала. Кто-то из медперсонала попытался объяснить ей, что в палате у Рокоссовского жена… Тогда Серова попросила дать ей возможность поговорить с женой генерала. Юлия Петровна вышла к ней. Серова без предисловий выложила, что любит Константина Константиновича, что жить без него не может и прочее. Юлия Петровна выслушала соперницу и посоветовала ей выбросить всё это из головы. Герой, романтика… Сказала, что как женщина она её отчасти понимает, но у героя есть семья – жена и дочь…
Очевидцы рассказывали, что Серова была сильно расстроена и что после разговора с Юлией Петровной медсёстры в ординаторской отпаивали её чаем.
Пока Рокоссовский лежал в госпитале и женщины, окружавшие его, выясняли отношения, писатель и журналист Александр Бек, вернувшись в редакцию «Комсомольской правды», разбирал и приводил в порядок беглые записи, сделанные во время поездки на фронт. В дни боёв под Москвой он провёл несколько суток в расположении 16-й армии и наблюдал за работой штаба и действиями командиров дивизий и полков. Вёл записи. Опубликует он их уже после войны под заголовком «Штрихи». Записи сделаны с натуры, тут же или несколько минут спустя, когда можно было взять в руки блокнот, и потому точны и ценны:
«Мне привелось видеть Рокоссовского в войсковых частях и в штабе армии в разные моменты битвы под Москвой.
Чаще всего он молчит.
Помню уцелевший дом в сожжённом немцами подмосковном городке – Рокоссовский приехал туда на следующее утро после того, как наступающая армия взяла этот населённый пункт.
Рокоссовский сидел на голой дощатой кровати, удобно привалившись к углу, в меховой ушанке, в меховых сапогах, в неизменном кожаном пальто без знаков различия.
В домике обосновался штаб артиллерийского полка. С командирами разговаривал генерал Казаков, начальник артиллерии армии, очень добрый и очень требовательный человек.
А Рокоссовский молча курил и слушал.
Пришли партизаны – восемнадцати- и девятнадцатилетние юноши с сияющими глазами, раскрасневшиеся, в распахнутых пальто и полушубках: в тот день для них был незаметен тридцатипятиградусный мороз.
Улыбаясь и шутя, их расспрашивал член Военного совета армии грузный и весёлый Лобачёв.
А Рокоссовский по-прежнему молчал, время от времени доставая очередную папиросу из походной папиросницы, висящей на ремне рядом с полевой сумкой и планшетом.
Входили и выходили командиры; многие узнавали командующего армией, спрашивали: “Разрешите обратиться?”, “Разрешите идти?” Рокоссовский молча кивал.
За два часа он не произнёс ни слова. Я изумлялся, искоса поглядывая на него. Вероятно, он устал или расстроен? Нет, голубые глаза были ясными, живыми и с интересом присматривались к каждому новому лицу. И, может быть, видел, слышал, замечал больше, чем кто-либо из присутствующих. Но молчал.
