Такая страсть – “военная страсть” – безраздельно владеет Рокоссовским. Но даже смолоду она выражалась у него не только в удали и лихости, хотя всё это было, и даже с избытком, на его командирском веку, начавшемся в драгунском полку на театре Первой мировой войны. Он принадлежит к числу военных, которых называют мыслящими. Много думает о проблемах войны. В армии про него иногда говорят: “Задумчивый”.
Мне кажется, что я уловил правило, которым Рокоссовский неизменно руководствуется. Это правило, быть может, годится не для всех. В нём сказались не только опыт и размышления Рокоссовского, но и особенный склад его характера. Правило, о котором идёт речь, Рокоссовский высказал за тем же ужином, когда он поспорил с Маслёновым. Кроме них в комнате находились многие из комсостава армии: Лобачёв, Малинин, Казаков, начальник службы тыла генерал Анисимов и другие. Пели “Стеньку Разина”. Подошла строфа: “Чтобы не было раздора между вольными людьми…”
– Святые слова! – сказал Рокоссовский.
– Почему святые? – спросил я.
– Потому что на войне всё совершает коллектив.
– А командующий?
– Командующий всегда должен это помнить. И подбирать коллектив, подбирать людей. И давать им развернуться.
– А сам?
– Сам может оставаться незаметным. Но видеть всё. И быть большим психологом».
«Армия Рокоссовского отходила, ведя ожесточённые бои, уничтожая танки и живую силу противника, пока, наконец, усиленная многочисленными пополнениями, не сдержала немцев на расстоянии 25–30 километров от Москвы. За это время, в октябре и в ноябре, командный пункт Рокоссовского много раз менял местопребывание, переезжая иногда под огнём противника, в непосредственной близости от прорывающихся танков. Был случай, когда Рокоссовский, Лобачёв, Малинин, Казаков ночью уходили огородами из села, в которое уже ворвались немцы.
И всё же всякий раз, прибывая на новый командный пункт, Рокоссовский находил уже действующую связь со всеми подчинёнными ему частями, с соседями, со штабом фронта и с Москвой – “со всем миром”, как любит говорить начальник отдела связи полковник Максименко».
Штрихи к портрету генерала у Александра Бека оказались очень точными. Возможно, писатель возвращался к своим фронтовым наброскам после войны и правил рукопись уже с учётом полной и окончательной славы маршала. Тем не менее портрет генерала, в котором уже тогда, под Москвой и Сухиничами, отчётливо и ярко проявлялись характерные только для него черты полководца, получился достаточно полным.
В госпитале Рокоссовский с жадностью читал свежие газеты, слушал сводки Совинформбюро. Фронты, совершив зимний манёвр на запад, остановились. Линия обороны стабилизировалась. Бои затихли и в районе Ленинграда, и в центре. Лишь на юго-западном направлении в районе Барвенковского выступа всё продолжалось с прежним упорством и кровопролитием. Рокоссовский тогда ещё и подумать не мог, что всего через несколько дней под Харьковом произойдёт очередная катастрофа, равная вяземской: немцы форсируют Северский Донец, прорвутся на Балаклею и замкнут кольцо окружения барвенковской группировки наших войск, что совсем скоро ему и его штабу, переброшенному в район Сталинграда, придётся выправлять последствия прорыва 6-й немецкой армии к Волге.
Перелистал он и старые, зимние газеты, где много писали о его 16-й армии и о нём самом. Всё же любопытно было взглянуть на то, как он и его войска выглядят со стороны. Конечно, корреспонденты порой приукрашивали события и результаты боёв, следуя общей задаче – воодушевить и укрепить дух наступающих. Но общий взгляд был более или менее верным.
Вспомнил приезд группы английских журналистов. Тогда пришлось во многом преодолеть себя и говорить много. О визите англичан заблаговременно предупредили из штаба фронта. Иностранцы. Политика. Черчилль послал их, чтобы пронюхать, что происходит в России на самом жарком участке советско-германского фронта, выяснить из достоверных источников, устоит ли и на этот раз Москва.
Англичане задавали вопросы через переводчика, а он, также через переводчика, отвечал.
«С германцами я уже воевал. Воевал с их отцами, теперь воюю с сыновьями. – И он кивнул в сторону фронта, откуда доносилась канонада.
– Ну и как? – спросил один из корреспондентов.
– Может быть, я необъективен, люди всегда склонны переоценивать своих сверстников, а заодно и себя, и брюзжать по поводу молодёжи. Но, глядя на нынешний вермахт, не могу не сознаться в том, что отцы были лучшими солдатами. Вильгельмовская армия была лучше гитлеровской! Я думаю, что Гитлер испортил свою армию.
Англичанин, который вёл с ним диалог, завозился на стуле и сказал:
– Очень интересно. Но всё-таки не понимаю. Прошу господина генерала прокомментировать.
– Это непросто объяснить человеку невоенному, непрофессионалу. Но попытаюсь.
Англичанин вежливо улыбнулся и кивнул.
– Армия Гитлера может одержать много побед. Но она не выиграет эту войну.
Англичанин напрягся. Он готов был услышать то, ради чего рисковал, пересекая на самолёте несколько морей и линию фронта.
